– Он жив? – Губы уже плохо слушались Стази, и она ненавидела себя за эту реакцию, ибо давно следовало приучить себя к мысли, что в их положении каждый может быть убит в любой момент. И только с этим ощущением можно жить и выжить, в противном случае жизнь превращается в ад.

– Да, разумеется, жив, Мюнзинген практически не бомбят. Жив физически, но… Вот об этом-то я и пришел поговорить с вами.

Они сели за крошечный стол, и Стази предложила кофе:

– Эрзац, но качественный…

– Благодарствую, у меня мало времени. Видите ли, я как священник и как человек верю только в любовь, что и позволило мне прийти к вам вот так. Я много и давно слушаю разговоры, которые ведутся у нас о возрождении России, о новом ее устройстве, но ведь никакое возрождение немыслимо без обращения и возвращения человека к своему Творцу. А для того необходимо примирение трех основ, трех законов духа: свободы, любви и, так сказать, предметности, ибо беспредметная свобода есть беспринципность и разнузданность.

– Да-да, конечно, но при чем тут Федор Иванович?

– Сейчас вы меня поймете. То есть я к тому, что на путь возрождения можно встать, только осознав подлинную свободу, покаянием очистившись. Я очень люблю и уважаю Федора Ивановича, но буду откровенен с вами, иначе зачем бы и пришел? Ведь у него на душе два предательства. Два. Это ведь тяжесть-то какая, Господи. Я знаю, людям образованным трудно исповедаться и каяться, да и к церкви еще со времен господ мережковских и бердяевых отношение проблемное, но, голубушка, я вас прошу, убедите его покаяться по-настоящему.

Такого поворота разговора Стази не ожидала. Трухин был для нее всем, то есть почти богом, и в нем не могло быть изъянов.

– В чем же ему каяться, батюшка? Он всегда ненавидел большевиков…

– Знаю не хуже вас, и труды его ценю безмерно. И люди его любят. Но как вы не понимаете, нельзя вести великое дело, имея за душой такой смертный грех. Как ему самому тяжело – то его выбор, но нельзя подводить верящих в тебя. А предательство ведь оно есть предательство, как бы ни оправдывалось и ни обставлялось. С Ваньки-дурака, простого мужика, какой спрос: испугался за жизнь свою и предал, мерзко, да понятно. А тут ведь бездны какие, милая. И грех какой.

– Как же он может каяться за то, что борется за лучшее?!

– С камнями на душе как быть борьбе успешной и праведной? – вздохнул священник. – Любовь все превозмогает, не обманывается, так что поговорите с ним, голубушка, убедите, откройте, умолите… Сердце мое кровью обливается при мыслях о Федоре Ивановиче, на всех службах за него молю и, думаю, не я один. Ну благослови вас Господь.

Стази непривычно поцеловала протянутую старческую руку, от которой уютно пахло лампадным маслом и еще не то корицей, не то кардамоном.

– Спасибо вам, отец Иов.

– За такое спасибо не говорят, крест я на тебя возложил, тяжкий крест, за что тоже прощенье у Бога молить буду.

Стази долго смотрела, как нелепая неуклюжая фигура удаляется в сторону метро, и ей стало страшно в пустой квартирке. Она снова накинула пальто и выскочила на улицу, сама не зная, чего хочет: догнать ли священника, поехать в Далем, вернуться в собор или просто бродить, не зная, что делать с охватившим ее смятением. Да, тогда, в изнасилованном государстве, и потом в зареве войны, которая могла принести смерть этому красному пауку, искорежившему жизнь стольким и столькому, все собственные действия, и уж тем более, действия Федора были понятны, оправданны и даже мужественны, но теперь, когда жизнь стала иной, несмотря на войну и страну, более человеческой, поступки эти могли выглядеть уже совсем по-другому. В это было трудно поверить, но все же в глубине души говорило, что священник прав. «Но ведь Бог все простит, – как озарение, подумалось ей. – Бог простит. Простит, если найти силы признать свой грех как грех. Только хватит ли у нас сил на это, последнее?»

В голове у Стази шумело, и она почти не слышала, что квартала за три-четыре снова бушевал налет. Видимо, бродила она долго, потому что совсем стемнело, и освещение выключили везде. Почти ощупью она пробиралась к дому, как услышала странное цоканье по асфальту и дыханье с присвистом. Она инстинктивно прижалась к стене, и через минуту мимо нее протащилась собака, волоча висевшую на полоске кожи заднюю лапу, оторванную осколком. Стази ахнула, и сцена в новгородском лесу на мгновенье с мучительной ясностью полыхнула по глазам.

– Милый, – прошептала она и, уже не думая, что делает, рванулась за собакой. Пес поднял голову, и в глазах его не было ничего, кроме отчаяния и неверия. – Нет! Ты живой, ты будешь жить, – лихорадочно бормотала она, гладя лобастую голову и пытаясь понять, как лучше поступить. – Я должна, я спасу тебя… – Она наклонилась, поцеловала измученную морду и, выдохнув, подняла пса на руки. – Мы пойдем домой.