Мы повалялись еще минут десять, потом вылезли из оврага и увидели, что старик ведет свою клячу в стойло. Женщина, широко расставив ноги и подбоченясь, глядела в нашу сторону.

— Что за черт! — сказал я.

— Ты о чем?

— Она смеется. Видишь?

Краб помолчал.

— Ладно, она у меня еще поплачет, — сказал он наконец. — Я ей не поддамся. Вот увидишь.

Я поглядел ему в лицо, и, честно говоря, оно мне не понравилось.

Когда он ушел, мне вдруг пришла в голову одна мысль. Я уже говорил, что часто видел эту Милдред в городе. У каждого есть свои уловки. Вот у нее лицо всегда было как каменное. А теперь она стояла и смеялась.

Лежать на солнце было приятно, а когда я вспоминал, что и в школу не надо ходить, то чуть не прыгал от радости. Бродя по городу, я часто вижу эти современные школы из красивого кирпича, добротного дерева и целых акров стекла, отражающего акры ярко-зеленой травы. Я не стану рассказывать вам всякие душещипательные истории. Хочу только рассказать чистую правду про то, как я получил образование, а это история забавная; тут уж хочешь не хочешь придется сказать, что учился я в двух школах и обе были старые-престарые. Первая, которую можно назвать исправилкой, была построена примерно в то же время, что и местная тюрьма, — ее старались сделать как можно темнее и чтоб поменьше затратить на вентиляцию. Печи дымили, всюду воняло, как в нужнике. Там я сделал важное открытие: учителя считали, что во мне нет задатков современного вундеркинда. И я совершил первую серьезную ошибку — признал этот подлый приговор.

Это не значит, что я был таким уж тупицей. Я плохо успевал, и хотя учителя считали меня безнадежным, — а это были неплохие люди, все больше женщины, — зато среди учеников я прославился, все знали, что я могу за себя постоять и за словом в карман не лезу. Я не рвался в драку, но, если уж приходилось, дрался всерьез, а это оказалось не лишним, потому что в школе были отчаянные головорезы. И все же драк я не любил и вскоре понял, что с некоторыми из ребят, да и с учителями, могу сводить счеты иначе, неприятными намеками. Издеваясь над ними, я, можно сказать, открыл в себе талант.

Я так думаю, тут и Жилец сыграл немалую роль, потому что примерно в это время он у нас поселился. Конечно, его чувства к моей старухе всегда меня бесили, но у него был острый язык, а я восхищался им и старался его переплюнуть.

Но я не успевал почти по всем предметам. Мягко говоря, ученье шло у меня со скрипом. Память у меня была никак не фотографическая. Всякая бесполезная дрянь застревала в голове — уж это будьте покойны. А то, что вдалбливали мне на уроках старушки, сразу улетучивалось. Я кончил начальную школу, надо было сдавать экзамены. Я, можно сказать, вышел, как лошадка, на старт, но не побежал. То утро было самым несчастным в моей жизни, потому что вот уж два месяца моя старуха сама проверяла, как я готовлю уроки, и я даже верил, что это поможет, и не хотел ее огорчать, но сказать ничего не мог, только самописку кусал. Целая гора вопросов, и все такая муть — хоть бы на один я мог ответить. Только и делал, что кляксы сажал на бумагу.

Так что в конце концов я угодил на «Свалку», как ее называли, потому что это было гиблое место, да, именно гиблое. Там учились пятьсот отпетых головорезов, на целые две сотни больше против положенного, и им с ходу внушали, что они «безнадежные». Подонки, одним словом. Директором был один тип по фамилии Трёп — можете себе представить, как мы его звали за спиной. И действительно, он поневоле был жестоким. Голос у него скрежетал, как напильник. Некоторые из ребят были чуть не вдвое выше его ростом, но он этим не смущался. Из него вышел бы лихой гангстер или укротитель львов — взгляд отлично заменял ему хлыст. Помощником у него был Кэрразерс-Смит, долговязый, седой, неуклюжий, как плюшевый медведь, истеричный, как баба, гад в замшевых ботинках.

Старый Кэрразерс-Смит обычно носился по классам и орал как полоумный, а рассвирепев всерьез, разбивал нам в кровь носы. Но всего страшнее он бывал, когда прикидывался тихим. Этот старый К.-С. больше всех изводил меня всякими способами, и из-за него мой последний день в школе превратился, можно сказать, в эпопею.

Про учителей и говорить не стоит; мало кому из них удавалось удержаться в школе и показать себя — наши мальчики об этом заботились. Учителя приходили бодрые, во всеоружии психологии, педагогики и всяких идей, а уходили на костылях. И я видел, как здоровые, сильные мужчины плакали навзрыд. Мы были подонками и поступали, как подонки, только железная рука безжалостного Трёпа удерживала нас в повиновении.

Больше всего неприятностей было из-за курения. В школе выкуривали в день тысяч пять сигарет. Ярый курильщик, у которого нет денег на сигареты, — жалкое зрелище. Он психует, злится и не может сосредоточиться ни на чем, думает только, как бы добыть курева; если он не может добыть пачку сигарет честным путем, то нанесет ночной визит в какой-нибудь магазин или на склад, прихватив приятеля и стальной ломик. Кроме того, мы играли в тотализатор, и в школе был свой букмекер, а у него на побегушках шесть или семь ребят. Он так и не заработал себе на мотоцикл, не говоря уж про автомобиль, но в накладе не оставался, уж это будьте покойны.

Редкую неделю легавые не заходили в школу, и в таком случае уже с четверга старый Трёп начинал беспокоиться; говорили, он даже звонил в полицию, удостоверялся, что он им действительно не нужен. Денег и сигарет вечно не хватало, и для многих единственным способом их добывать было взламывать лавки или обшаривать чужие автомобили. Инструмент делали в школьной мастерской; стоило старику Джонсу отвернуться, как ребята расхватывали дюймовую сталь; а к горну и наковальне и не подступиться было. Мастерская стала главным центром по производству ломиков, на которые был большой спрос, потому что таким ломиком пользовались только один раз. Были и другие способы. Ездить без билета на трамвае и в поезде стало обычным делом; и даже самый толстый из наших ребят ловко пролезал в кино через любую дыру. Скупщику железного лома продавали железо, у него же украденное, свободно определяли на глазок, сколько дадут за моток провода, медь или латунь, и хотя у слепых мы никогда не крали, зато находили поживу получше, таская спелые груши с тележек у мальчишек-фруктовщиков, а для этого надо действовать дружно.