Юнга вздохнул и протянул мешок, было видно, что такое грубое обращение ему не в диковинку.

– А что ж за покойник-то был такой умный? – спросил его купец уже спокойно.

– Брат нашего капитана, близнец, одно лицо, – ответил совершенно не обидевшийся на грубое обращение юнга. – Только капитан веселый, поесть любит, выпить, а брат его – черный словно ворон, худой как жердь. И бормотал все что-то. Прибился к нам в Чауле, чтоб домой отвезли. Он не хотел ждать, пока вернемся, до Дабхола с нами пошел. Пока плыли, они с братом все время вместе проводили, часто кричали друг на друга, а недавно чего-то повздорили, брат капитана по голове посохом своим и стукнул. А тот его ножом успел достать. Оба рядом и легли. Только вот брат потом помер через три дня, глазища кровью налились, ужас, а капитан очухался, хотя и плох еще, конечно. Не ходит. Рана кровит. Да тоскует по брату.

Ох, везет мне на братьев-близнецов, подумал Афанасий.

– Из каморы своей не выходит почти. Лежит лицом в койку, – продолжил юнга. – Не пускает к себе никого.

– А из-за чего они поссорились-то?

– Да кто ж их разберет?

– Ладно, иди, книги я возьму, – купец выудил из кошеля самую мелкую серебряную монетку. – На вот тебе.

– Спасибо, господин. Только уж если боцман поинтересуется, почему книги за бортом не оказались, вы уж сами разбирайтесь, ладно? – юнга подхватил монетку с широкой ладони купца.

– А что, боцман теперь за главного?

– Больше некому, – ответил мальчишка, исчезая в трюме.

– Ладно, – ответил ему вслед Афанасий и поднял тяжелый мешок. Поджав под себя ноги, уселся на укрепленный под мачтой ларь [28] и развязал горловину. Извлек из мешка книгу в кожаном переплете. Развернул. С первой страницы на него глянул коричневый строгий лик с голубыми глазами и сиянием над головой, будто списанный с церковной иконы. Да не на католический манер, а на православный. И кресты на плечах.

Афанасий, стосковавшийся по православной вере, поспешил перелистнуть страницу. Глаза у него полезли на лоб. Канон был православный, с буквицей и крестами же, а вот буквы – загадочные, непонятные. Чем-то они были похожи на персидский алфавит, но переписанный очень ленивым писцом. Многие обороты опущены или нарочито упрощены, будто в азбуке детской, однако, если привыкнуть, то все вполне понятно.

Благовейно шевеля губами, он вчитался в текст, переводя в уме на русский: «Родословие Иисуса Христа, Сына Давидова, Сына Авраамова. Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова; Иаков родил Иуду и братьев его; Иуда родил Фареса и Зару от Фамари; Фарес родил Есрома; Есром родил Арама; Арам родил Аминадава; Аминадав родил Наассона; Наассон родил Салмона…». Евангелие от Матфея?! Как есть оно. А что язык чудной [29] , так разве настоящей вере-то помеха?

– Господин, вы бы ушли в трюм, если промокнуть до нитки не хотите, – вырвал его из хитросплетений родословной Иисуса тот же голос, что давеча возвещал о смерти брата капитана.

Афанасий поднял на боцмана недовольный взгляд. Тот выдержал его спокойно, махнул рукой в сторону горизонта.

– Шторм надвигается, скоро накроет, а кораблем править тяжело, Саак [30] над всеми нами будто смеется, в такой момент он как бы в беспамятство впадает. Мы нос к волне удержать попробуем, но без капитана это трудно. Захлестнет, на палубе воды по колено будет. Шли бы вы в камору, пока вам бумагу не подпортило.

Афанасий не стал спорить, тем более, что первые порывы насыщенного влагой ветра уже налетали на корабль, грозя и вправду испортить чернила. Запихнул Евангелие обратно в мешок, где лежали еще несколько нечитаных книг, и пошел, куда было сказано. Про себя подумал, что там же, в мешке, наверняка были крест и иконы, может, в окладах да с каменьями. Их-то мореходы не сочли нужным отправить за борт вслед за хозяином.

Кормовая надстройка корабля была поделена на три каморы, – две маленьких и одну большую, общую. В одной из маленьких лежал в беспамятстве раненый капитан. В другой, за тяжелой дверью под пудовым замком, хранилась корабельная казна и пороховой запас. В общей собрались те, кто, как и Афанасий, заплатили за проезд. Пара хорсанских купцов, толстых и сонных как боровы. Средней руки дьяк [31] с мальчиком-помощником, таскающим вслед за начальником лакированный ящик с документами и письменными принадлежностями, и непонятный тип с вострым носом и бегающими глазками в до бровей натянутой на голову чалме.

Все они, непривычные к морским путешествиям, возлежали на кинутых по углам коврах с подушками и ликами были зелены. Ох, не натравили бы на пол, подумал Афанасий, а то ковры на жаре и сырости вмиг завоняют, совсем жизни не будет. Придется в трюм перебираться.

Ветер засвистел в снастях, набирая силу. Таву закачало сильнее. Разнеслись над палубой вопли боцмана, принявшего на себя началие вместо скорбного головой капитана. Закудахтали в нижнем трюме взятые в дорогу куры. Заблеяла коза. Нос провалился между двух волн, корма поднялась. Что-то снаружи затрещало, поломавшись, натужно завыли гвозди в обшивке. Обитателей каморы побросало друг на друга. Из плошки с фитилем плеснул на руку одного из купцов раскаленный жир.

Корабль снова тряхнуло. Защелка соскочила, дверь на палубу с треском распахнулась. Афанасий обомлел. Раззявы, ругнулся он едва не вслух.

Парус был поднят. Он висел на единственной рее, надувшись пузырем и до отказа натягивая звенящие канаты. Влекомая им тава шла поперек волн, зарываясь в них носом и опасно кренясь. Мачта скрипела натужно, грозя сломаться. Мореходы тянули снасти, пытаясь свернуть парус под рею, но что-то им мешало.

Помочь что ли, подумалось купцу. Или ну их, сами справятся, не первое, чай, плавание. Сильный порыв ветра чуть не опрокинул судно. Оно опять зарылось носом, подняв над волнами корму с рулевым веслом, снова стало заваливаться на бок. Загрохотал в трюме, перекатываясь, плохо прикрепленный груз.