Добыть сорочье яйцо мне долго не удавалось. Гнезда, находимые мной, оказывались пустыми. Однажды, вскарабкавшись на высокую ель, я полез в сорочье гнездо и наткнулся на длинный хвост сороки. К моему удивлению, птица не испугалась и не улетела. Я подергал ее за хвост, но и тогда она не проявила никаких признаков жизни. «Неужели притворяется?» – подумал я и потянул за хвост со всей силой. В руках у меня оказалась окоченелая мертвая птица. Почему она умерла? Наклевалась какой-нибудь химии на колхозных полях? Заболела какой-нибудь сорочьей болезнью? Я бросил мертвую птицу на землю и пошарил в гнезде. Мои пальцы наткнулись на одно-единственное яйцо, показавшееся ледяным.

В другие мои походы сорочьи гнезда исчезли из леса. Теперь я смотрел только на трухлявые высокие пни, преимущественно осиновые, стараясь разглядеть в трухлявом пне дырочку величиной в трехкопеечную монету. В жизни никогда не замечал этих крохотных дырочек, но вот понадобилось – и стал замечать. В трухлявых осиновых пнях, выдалбливая глубокие помещеньица и тратя на это выдалбливание гигантские в общем-то усилия, оказывается, устраивают себе гнездышки поползни и хохлатые синички.

А там пошли гнезда в кустарнике, в лесной душистой крапиве, на земле в высокой траве, на земле на полевой меже, на самой верхушке вековой сосны, где зеленое облако хвои задевает за белоснежные кучевые облака.

На столе у меня появился «Определитель птичьих гнезд» А. В. Михеева, в который я каждый день заглядывал. Читать эту книгу стало интереснее, чем роман с остро развивающимся сюжетом. Казалось бы, что читать? Вот вам образчик текста: «Лоток гнезда заполнен землей, навозом, в результате чего он плоский или даже выпуклый. В подстилке, состоящей из шерсти, травы, клочьев бумаги, всегда встречаются тряпки и остатки разлагающейся пищи, в результате чего гнездо отличается дурным запахом. Размеры гнезда: наружный диаметр 40-70 см, высота 30-40 см. Кладка – 2-4 беловатых яйца с бурыми пятнышками и черточками. Размеры яиц: 41-60х39-47. Коршун».

На всю жизнь останется ощущение зыбкости и легкого головокружения (на самом же деле медленно и плавно раскачивалась сосна), когда с сучка на сучок я поднимался все выше, все выше, к недостижимому почти гнезду коршуна. На земле потом долго живет в руках и в ногах мелкая, напряженная, противная дрожь. Но зато яйцо коршуна – вот оно, беловатое, с бурыми пятнышками и черточками!

А впереди, если бы увлечение продолжалось, ждали меня и яйцо филина, и яйцо, допустим, розового фламинго, и яйцо соловья, и яйцо какой-нибудь там гагары, и лебедя, и пеликана, и в конце концов журавлиное, воображению недоступное яйцо.

Зачем я рассказываю о птичьих яйцах, когда работа, затеянная мной, называется «Черные доски»?

Во-первых, мне хотелось сказать, что в человеке живет страсть к собирательству и нужен лишь толчок, чтобы она пробудилась и овладела человеком.

Во-вторых, мне хотелось сказать, что такая страсть живет и во мне.

В-третьих, мне хотелось отметить, что страсть собирателя может быть совсем безыдейной (какая уж там идея – птичьи яйца) и тем не менее владеть человеком, как владеет им всякая страсть.

В-четвертых, нужно иметь в виду, что человек о предмете своей страсти всегда говорит с пристрастием, непонятным посторонним людям. «И что он нашел в этих птичьих яйцах, с утра до ночи только о них и говорит?…» (или в марках, или в морских камешках, или в старинных монетах). Но у нас теперь иное в предмете разговора, и нужно заранее извиниться, если будет непонятым мое пристрастие к вещам, такого пристрастия на посторонний взгляд не заслуживающим.

Я – собиратель, и этим должно быть сказано все. Дай вам Бог хоть ненадолго, хоть на годик сделаться собирателем!

Однажды я зашел в мастерскую известного московского художника и был удивлен обилием икон, развешанных по стенам. Среди икон были большие, величиной с деревенское, а то и с церковное окно, были и маленькие, какие стоят обычно в избе в переднем углу, на киоте.

Нужно сказать, что я никогда, даже в пору яростного пионерского возраста, примерно так с 1930 по 1937 год, не был воинствующим иконоборцем, подобно некоторым моим сверстникам, бросавшим в печку иконы из переднего угла, как только отец с матерью уйдут из дома. В этом был, конечно, свой героизм, потому что за выбрасывание икон иногда били. Но зато в школе пострадавшего пионера ставили в пример.

Вообще, как известно, во всякой иконе заключены два начала, поэтому и отношение к ней может быть двойственным. С одной стороны, она предмет религиозного обихода, необходимая участница религиозных ритуалов и вообще атрибут религии, с другой стороны, она предмет искусства, произведение живописи и как таковая-историческая, художественная, национальная ценность. Смешение этих двух сторон привело к потере огромного количества икон, к потере невозвратной, невосполнимой и тем более горькой. Рассказывают, что в Нижнем Новгороде в самые первые годы революции на железнодорожной станции обнаружили два вагона, нагруженные старыми иконами. Доложили кому-то из областного (или тогда еще губернского) начальства.