Мальчик бережно и будто и не веря своим глазам удерживал в ладошках своих, в загрубелых смуглых ладошках маленького кочевника, деревянный диск. На диске этом, на деревянном гладком кружке, сделано было поясное изображение юной женщины...

Эртугрул рассказывал сыну о рисунках в книгах, имея в виду, вероятно, персидские миниатюры — эти живые и такие красивые разузоренные картинки, такие красно-золотые. Потомки Эртугрула никогда не будут отказываться взглянуть на себя со стороны. Мы и сегодня можем видеть их изображения во дворцах и в музейных комнатах... [160] Но Осман-мальчик никогда прежде не видел такого изображения человеческого существа...

Она была как живая! Подобные ей явились ему в его видении. Одна лишь вспыхнувшая память о видении этом охватывала всё его существо детское пламенной тревогой. Он — сам не знал, отчего! — запрещал себе думать, вспоминать об этом видении небесном. Тревога и царапающее чувство вины охватывали, палили душу смятенную, потому что ведь он даже отцу не открылся... И никогда никому не откроет своей тайны!..

Она смотрела на него, чуть обернувшись, нежными кроткими глазами светло-карими. Лицо её было овальным и очень гладким и светлым; и нежные розовые губы, казалось, вот-вот должны были приоткрыться для слов... Гладкая шея, украшенная ожерельем с подвесками, была открыта, обрамленная широким прямоугольным вырезом нарядного платья; видно было, что голубого. Причудливо сплетённые и уложенные светло-русые косы, перевитые жемчужными нитями, украшал сложный двурогий убор с венцом золотым; и лёгкое полупрозрачное покрывало вилось вкруг, спадая с наверший венца золотого... Мальчик любовался ею с наслаждением и затаив дыхание... Было страшно, как бы не попало дыхание его на это нежное лицо... Затем он вдруг осторожно приблизил губы... Изображение, совсем приближенное к лицу, расплылось в его глазах... Лёгкий-лёгкий запах неведомых благовоний исходил; даже и не запах, а словно бы тень запаха... Он приложил губы очень бережно к её маленькой-маленькой щеке светлой... Губы ощутили выпуклости мелкие деревянной гладкой поверхности, покрытой красками... Мальчик тотчас отодвинул ладони, державшие, и теперь снова мог видеть её... Он долго хранил этот подарок. Потом изображение красавицы куда-то исчезло, затерялось в обилии разных предметов, большой и малой утвари, наполнившей жизнь его потомков... Самое любопытное то, что изображение не пропало совсем; картинку, миниатюру на дереве, можно увидеть в Топкапы, в музее Чинили кёшк - Изразцового павильона [161] . Кажется, оно нашлось в пятидесятые годы, двадцатого уже века; и первоначально полагали, что это портрет знаменитой Роксаны-Роксаланы, блистательной султанши, фаворитки Сулеймана Великолепного [162] ; бытует легенда о её якобы славянском происхождении... Но миниатюра никак не может быть её портретом, как после прояснилось, когда реставратор датировал изображение с большей точностью. Миниатюра старше времени Сулеймана и его Роксаны лет на сто пятьдесят, а то и на двести!.. Мой муж реставрировал эту миниатюру, когда работал в Стамбуле. Он купил в Капалы-Чарши [163] разукрашенную цветочным узором безрукавку — элек, и до сих пор надевает её, часто носит...

Поздней весной хорошо! Пастухи перегоняют стада, идут с посохами среди овец... Утро, едва-едва ещё рассвело. Небо медленно светлеет, проясняется, будто просыпается, отходит от ночного тёмного забытья, смутное светлое, белеет смутно. Фигуры пастухов тёмные, овцы движутся множеством бело-серым, много их... День развиднеется. Залились отрывистыми напевами-мелодиями навалы - пастушьи рожки-свирели... Осман идёт с пастухами. Стада неспешно идут, пастухи - за ними, среди них. Но исхитряются заходить совсем далеко от становища... Лучше всего бывает на душе, когда Осман взберётся, взойдёт на возвышенность холмистую, нависшую длинно-протяжённо над дорогой, и пойдёт без спешки, так просто пойдёт, куда глаза глядят... А внизу вдруг потянутся караваны, пойдут вереницами верблюды, поедут всадники, разно одетые... Осман доберётся до большой скалы, которая похожа на опечаленную женщину, сидящую. Женщина распустила в печали волосы длинные, раскрыла рот в плаче горестном, да так и окаменела... [164] Пастухи знают, что рассказывают о ней румийцы. Когда-то, очень-очень давно, была она румийской царицей. Тогда румийцы исповедовали многобожие, верили в самых разных, многих богов. Одна из богинь имела двух славных детей - дочь её была луной, а сын — солнцем. А царица эта имела много детей, двенадцать, быть может, или даже и двадцать! Однажды пошли прославлять богиню женщины, подвластные царице, понесли венки из красивых цветов и ягнят для жертвоприношения. Царица увидела шествие и спросила в гневе:

–  Куда вы направились? Зачем?! Для чего вы прославляете эту бездетную? Двое детей - это ведь всё равно что вовсе не иметь детей! Вы должны поклоняться мне, потому что я родила и вырастила двадцать детей!..

Женщины остановились, не зная, как им поступить. Они ведь были подданными этой царицы! Но и богиню боялись они оскорбить. И стояли на дороге, склонив головы... Но богиня слышала похвальбу царицы! И тотчас призвала своих детей — дочь-луну и сына-солнце, и стала сетовать, жаловаться:

–  Дети мои! Эта царица оскорбляет вашу мать и вас вместе с вашей матерью! Накажите её, как найдёте нужным!..

И юноша-солнце и девушка-луна стремглав кинулись по небу на владения царицы. В это время сыновья её упражнялись на лугу в искусствах воинских. А дочери пряли в большом зале дворца. Юноша-солнце натянул свой лук... И тотчас прянули горячие, жаркие стрелы. Сыновья царицы начали падать мёртвыми. Женщины, стоявшие на дороге, увидели издали смерть сыновей царицы, бросились к ней с кликами ужаса. Царица и сама обмерла от ужаса, узнав о гибели своих сыновей! Но чрезмерная горделивость не покинула её. Закричала она, подняв лицо к небу:

–  Ты, богиня! Ты жестокая! Ты приказала убить моих сыновей. Но у меня всё равно больше детей, чем у тебя! У меня остались ещё дочери!..

Лучше бы она не произносила таких вызывающих слов, несчастная! Тотчас прозвенела тетива серебряного лука девушки-луны!.. И дочери царицы стали падать мёртвыми... Одна лишь самая младшая из них успела выбежать из дворцовых ворот и побежала к матери. Девочка добежала к матери, припала к ней, спрятала лицо в складках её одежды... Царица обняла дочь, прикрыла обеими руками... Выражение ужаса крайнего исказило лицо женщины. Она поняла наконец-то, какое горе причинила себе и своим детям гордостью своей непомерной!.. Взмолилась она богине, матери юноши-солнца и девушки-луны:

–  Даруй мне прощение, небесная прекрасная! Пощади хотя бы эту мою дочь! А я буду молиться тебе каждый день и каждый день приносить на большой камень, посвящённый тебе, венки из самых красивых цветов, и спелые плоды, и мясо ягнят!.. Спаси мою последнюю, мою теперь единственную дочь от гибели!..

Богиня, сама мать, тронута была материнским горем царицы. Крикнула богиня девушке-луне:

–  Девушка-луна, дочь моя! Останови полет своей стрелы! Пощади единственную дочь царицы!..

Но было слишком поздно! Серебряная холодная лунная стрела уже летела неостановимо...

Вскрикнула девочка, последняя дочь царицы, забилась на руках у матери своей в предсмертных муках...

И вот уже мертвы все до единого дети несчастной царицы... Взглянула она на небо, подняв глаза. Но не осталось у неё ни слов во рту, ни слёз в глазах. Прижала она ладони к груди в мольбе немой, безмолвной... И дошла её мольба до богини. Исполнила богиня мольбу немую осиротевшей матери. Превратилась царица в каменное изваяние и навеки встала над дорогой прохожей-проезжей в виде скалы...