Как же я ненавидела их, этих дикарей, завывающих там, снаружи! Моя ненависть к ним превратилась в бешенство. Это был единственный способ забыть о моем горе.

Позже мне принесли кольцо — то самое кольцо, которое я дала ей совсем недавно. Оно было на ней, когда толпа выволокла ее из тюрьмы, в которую ее заточили, когда нас привезли в Тампль.

Это был результат того, что называли сентябрьской резней. Тогда было дано разрешение убивать всех заключенных, которые могли считаться подозрительными.

Какая прекрасная возможность для толпы, когда такие люди, как Дантон, одобрили эти убийства! Сколько еще моих друзей пострадало в этой резне? Несомненно, это были самые мрачные дни в истории Франции.

В течение трех недель после того ужасного дня мы снова и снова слышали крики на улицах. Мы собирались все вместе, как прежде, и ждали. Какое ужасное несчастье должно было постичь нас теперь?

Однажды гвардейцы сказали нам, что сегодня народ не сердится. Люди радуются. Они танцуют на улицах. Совсем скоро мы услышим это.

У Франции больше не было короля. Монархии пришел конец.

Отношение к нам изменилось. Больше никто не называл короля «сир». Слова «ваше величество» считались неуважением к нации. Бог знает, какое наказание это могло навлечь.

Мы больше не были королем и королевой. Мы стали Людовиком и Антуанеттой Капет.

Луи заметил:

— Это не мое имя! Это имя некоторых моих предков, но не мое!

Но никто не обратил на это ни малейшего внимания. С тех пор и впредь мы были семейством Капет, ничем не отличающимся от всех прочих, за исключением, разумеется, того, что нас держали под пристальным наблюдением, а народ продолжал оскорблять нас и угрожать нашей жизни.

Эбер испытывал наслаждение, оскорбляя нас. Он с величайшим удовольствием называл Луи «Капетом» и поощрял гвардейцев делать то же самое. Они зевали прямо нам в лицо, сидели перед нами, развалившись, плевали на наши полы — словом, делали все, что могли, чтобы напомнить нам, что нас лишили нашего королевского звания.

Но даже такое положение не продолжалось долго. Король все еще оставался символом. Все еще были люди, которые помнили о нас и втайне демонстрировали нам свое почтение, которое они не могли отбросить в сторону только потому, что им сказали, что мы уже больше не король и королева.

Теперь у нас осталось только двое слуг: Тизон и Клери. Тизон был злобным стариком. Он запугивал свою жену и заставлял ее шпионить за нами. Оба они спали в комнате рядом с той, которую я занимала вместе с дофином, поскольку я передвинула его кровать в свою комнату. Моя дочь спала в той же комнате, где и Элизабет. Стеклянная перегородка позволяла этим двоим видеть все. Мы не чувствовали себя в безопасности и знали, что за каждым нашим движением пристально наблюдают.

Король вставал с постели в шесть часов. Тогда Клери входила в мою комнату и причесывала меня, а также Элизабет и мою дочь. Потом все мы шли завтракать вместе с королем.

Мы с Луи давали сыну уроки, потому что Луи страстно желал, чтобы он не вырос невежественным. Он часто с грустью говорил, что не собирается допускать, чтобы образованием его сына пренебрегли так же, как его собственным. Особенно ему хотелось, чтобы дофин изучал литературу. Он заставлял его учить отрывки из Расина и Корнеля. Мальчик взялся за это с энтузиазмом. Но все это время за нами наблюдали. Помню, когда однажды я преподавала маленькому Луи-Шарлю таблицы, гвардеец, не умевший читать, выхватил у меня из рук книгу и обвинил меня в том, что я учу мальчика писать шифром.

Вот так мы проводили дни. Если бы не наше мрачное окружение, не этот постоянный надзор, думаю, я могла бы быть довольно счастливой, живя такой вот простой жизнью. Я чаще видела своих детей, чем если бы жила со всей пышностью в Версале, и любовь между нами все росла. Если я пишу о своей дочери не так много, как о сыне, то это не потому, что я меньше любила ее. Она была мягкой и ласковой от природы. У нее не было того необузданного темперамента, который был присущ ее младшему брату. Она очень походила на Элизабет и была одним из величайших утешений в моей жизни. Но поскольку Луи-Шарль был дофином, я постоянно находилась в состоянии тревоги о нем. Мне приходилось постоянно думать о его благополучии, поэтому он чаще присутствовал в моих мыслях.

Мы кушали, словно самая простая семья. Потом король дремал, как обыкновенный отец семейства, а я иногда читала вслух, обычно что-нибудь из истории. Элизабет и Мария Тереза принимались по очереди читать отрывки из более легких произведений, таких, как «Тысяча и одна ночь» или «Эвелина» мисс Берни. Король просыпался и загадывал загадки из «Mercure de France» [155] . По крайней мере, у нас была семья.

Нам все время приходилось заниматься рукоделием, потому что мы с Элизабет должны были чинить свою одежду.