– Мне пора, – попыталась прервать беседу миссис Спул, – Куртуаза вот-вот перенесется.

– Никуда она не перенесется, – завизжал дизайнер у нее в голове уже совершенно благим матом, но, вовремя вспомнив, с чьей женой имеет счастье телеверсировать, добавил:

– Хорошо, но я не даю никаких гарантий. Слышите? Никаких гарантий! Не исключено, что ей придется купить что-нибудь готовое, в обычном магазине.

– Скорее, мама, мы пропустим все на свете! – беспокоилась Верифика, пока они мчались в залу для Переноса.

– Дорогая, они знают, что мы здесь. Без нас не начнут.

Конечно, она была права. Даже самые обычные, рутинные Переносы редко обходились без кого-то из родственников: риск, пусть даже и микроскопический, что в переключателе что-то замкнет, оставался всегда. И уж совсем невероятно, чтобы кто-то из Спулов отплыл на иные берега без обязательных традиционных слов прощания, сказанных на ухо любимым голосом.

Именно этим леди-мать и занялась, закончив строфой, исстари сопровождавшей все достойные, приличные Переносы:

Последний поцелуй. Последняя загрузка с психеи Куртуазы в базовый файл. И первый укол – чтобы уснуть. Свежая покупка въехала в комнату, на сей раз одетая, с идеально уложенной прической. Изумительные зеленые глаза равнодушно и слепо таращатся в потолок, разум пуст – чаша, ждущая, когда в нее хлынут триллионы бит данных, которые и были Куртуазой Спул. Загрузка в новый облик заняла чуть больше минуты. Зрачки сжались, нервные цепочки ожили, тело сотряс спазм, и высокую девушку быстро укатили из комнаты для комплексного когнитивного тестирования – но не раньше, чем она взглянула в лицо матери (не сильно старше ее собственного) и улыбнулась.

Несколько минут в мире было две Куртуазы Спул: та, что пониже ростом, – кареглазая, та, что повыше, – зеленоглазая. Но после того как неврологические и физические тесты подтвердили, что Перенос прошел успешно, осталась лишь одна: Куртуазе Первой, или резерву, как она теперь называлась, сделали еще один укол, который остановил ее сердце.

Она умерла.

И осталась жива. В теле, выбранном исключительно для свадьбы. В теле с глазами любимого Бенефицием цвета. В копии копии копии копии копии копии копии копии оригинала, которому ее мать подарила жизнь столько жизней назад. И это все еще была Куртуаза.

– Не знаю… – протянула она на следующее утро, разглядывая себя в зеркале. – В витрине лица всегда выглядят как-то по-другому. Нос был не такой узкий, а скулы что-то уж слишком выдаются. Может, поискать новое?

Меньше, чем через час, она отправлялась на Луну. Времени искать еще один облик не оставалось совсем, да и вообще-то Перенос разрешается только раз в пять лет: выращивать неодушевленные человеческие тела – знаете ли, дело трудное и дорогостоящее. Впрочем, за соблюдением этого последнего правила по счастливому совпадению следил Комитет по надзору за поведением, который по не менее счастливому совпадению возглавлял не кто иной, как Омнином Спул, который уже по совершенно счастливейшему совпадению был отцом глядевшейся в зеркало зеленоглазой красотки, которая, по совпадению, счастье которого не лезло ни в какие ворота, была его самой любимой дочерью. Разумеется, если деточка хочет новую внешность, она ее получит.

Куртуаза повернулась к персональной ассистентке, персисту, на сленге Семейств, хорошенькой юной девушке по имени Джорджиана, чья семья вот уже десять поколений верно служила Спулам, – и спросила, что она думает.

– Думаю, это очень красиво, – сказала та. – Гораздо красивее прошлого облика.

– Я не с прошлым сравниваю, – нетерпеливо перебила ее Куртуаза.

Тут она умолкла, потому что в ментбокс ей свалилось послание от матери. Пронзительный голос неприятно зазвенел между висками: «Сорок пять минут до старта, дорогая. Тик-так, тик-так!»

– Давай по существу, Джорджиана. Говори правду, не бойся ранить мои чувства, они как-нибудь переживут.

– Ни один новый облик не совершенен, – осторожно сказала девушка. – Но вот эти глаза – совершенно идеального зеленого цвета. Платье к ним чудесно подойдет.

– Ах, Джорджиана, – молвила Куртуаза, щипая себя за кончик нового носа, а потом нажимая на него, чтобы как следует обрисовать в зеркале ноздри, – я иногда так завидую вам, финитиссиум, правда-правда. У вас только одно тело и нет нужды снова и снова терпеть эту агонию.

– Одно тело, одна жизнь, – почти про себя пробормотала Джорджиана.

Только Семейства могли позволить себе плюнуть смерти в лицо. Жизнь подавляющего большинства до сих пор имела предел – оттого их и звали (пусть немного снисходительно и самую малость презрительно), финитиссиум, обреченные на конец. Придет день, и Джорджиана будет уже слишком стара и слаба, чтобы служить Куртуазе. Тогда ее отошлют доживать свой век в Доме для Престарелых Персистов и заменят кем-нибудь помоложе – если повезет, из ее же семьи, возможно, внучкой. Если Джорджиане опять же повезет обзавестись таковой. Быть персистом – завидная доля. Частные апартаменты в строго охраняемой семейной усадьбе – не какая-нибудь лачуга в окружавшем город поясе трущоб, среди открытой канализации и куч мусора, где рыщут банды, заправляющие всем в гетто. К такой работе прилагалась бесплатная медицинская помощь, включая окулиста и дантиста, не говоря уже об образовании, если ты его хотел. Джорджиана ужасно гордилась, что в своей семье первой научилась читать и писать. Она даже немного умела по-куртуазному, к большой радости госпожи, и освоила этот язык исключительно чтобы радовать ее: пока Куртуаза счастлива, Джорджиана могла не бояться за свое благополучие.