Однажды она отправила своим клиентам икону святого Николая Можайского семнадцатого века. Написанная яркими красками, со временем темпера выцвела и потускнела, и для того, чтобы вернуть ей былую красоту, ее покрыли золотыми и серебряными пластинами. Она представила себе, как рыдали священники, когда, открыв посылку, обнаружили, что икона разбита на куски, а лицо святого исцарапано, так что уцелели только глаза. Фраерша никому не рассказывала о своей сопричастности к этому акту вандализма. Дабы поддержать деловые связи, она обвинила во всем чрезмерно рьяных членов партии. После этого она получила возможность беспрепятственно устанавливать выгодные ей цены, обретя репутацию спасителя, а не бездушного дельца.

Получая плату золотом, она смогла обеспечить членам своей банды ту роскошную жизнь, которую обещала, но соблюдала осторожность, никогда не выкапывая несколько кладов сразу, чтобы не вводить подчиненных в искушение. Предусмотрительная и не доверяющая никому, она первым делом вставила себе пломбу с цианидом, которую и продемонстрировала своим людям, заверив их, что если они вздумают пытками вырвать у нее местоположение оставшихся сокровищ, то здорово просчитаются. Она сообщила, что умрет им назло. Судя по реакции двух членов ее банды, они подумывали о чем-то подобном. Еще до конца недели она убила обоих.

Последней досадной помехой оставался начальник Минлага, который заявился к ней в надежде начать счастливую совместную жизнь, о чем они мечтали в лагере, и получить причитающуюся ему долю добычи.

— Вот твоя доля.

Фраерша обошлась с ним нечестно, ударив его в живот ножом, — в конце концов, она была обязана ему жизнью. Он умирал долго, почти целый час, корчась на полу и спрашивая себя, как он мог так ошибиться. Вплоть до того момента, как клинок вспорол ему внутренности, он считал, что она безумно любит его.

***

В комнате воцарилось напряженное ожидание. Фраерша подняла руку.

— Мы не следуем обычным воровским законам. Когда-то у вас не было ничего. Вы не могли даже прокормить себя. А я спасла вас тогда, хотя закон гласил, что я должна была бросить вас умирать. Когда вы заболевали, я давала вам лекарства. Когда вы были здоровы, я давала вам опиум и выпивку, а взамен требовала лишь одного — повиновения. Это наш единственный закон. И вот тут Лихой подвел меня.

Никто не пошевелился. Глаза всех присутствующих обратились друг на друга: каждый из мужчин пытался угадать, о чем думает другой. Опираясь на костыль, Лихой скривил губы в злобной улыбке.

— Давайте убьем эту суку! Пусть нами правит мужчина, а не какая-то баба, которая считает траханье преступлением!

Фраерша шагнула к нему.

— А кто будет руководить этой новой бандой? Может, ты, Лихой? Разве не ты когда-то целовал мне ноги за кусок хлеба? Свои желания ты всегда ставишь превыше всего и потому попадаешь впросак. Под твоим руководством банда неминуемо распадется.

Лихой обернулся к мужчинам:

— Давайте сделаем ее нашей шлюхой. Давайте жить так, как подобает мужчинам!

Фраерша вполне могла перерезать Лихому горло и покончить с этим. Но, понимая, что для победы нужно заручиться всеобщим согласием, она ограничилась тем, что парировала:

— Он оскорбил меня.

Вот теперь ее воры должны были решить, на чьей стороне правда.

Никто не шелохнулся. Но потом чья-то рука схватила Лихого за плечо, а еще одна вырвала у него костыль. Его повалили на землю и сорвали с него одежду. Обнаженного, его распяли: мужчины держали его за руки и за ноги. Оставшиеся подошли к печке и достали из нее раскаленный уголек. Фраерша взглянула на Лихого сверху вниз.

— Ты — больше не один из нас.

Угольком ему прижгли татуировки, и кожа запузырилась и зашипела. Ее следовало изуродовать так, чтобы на нее нельзя было нанести новую татуировку. По обычаю теперь Лихого следовало отпустить на все четыре стороны — он считался изгоем. Но Фраерша, хороша знавшая, что такое жажда мести, намеревалась сделать так, чтобы полученные увечья не дали ему шанса выжить. Она выразительно взглянула на Малыша, и тот вынул нож, нажав на кнопку. Лезвие выпрыгнуло. Он должен срезать татуировки.

***

В своей камере Зоя обеими руками вцепилась в решетку, вслушиваясь в пронзительные вопли, долетавшие до нее по коридору. Сердце гулко колотилось у нее в груди. Это были крики взрослого мужчины, а не мальчишки. Зоя облегченно вздохнула.

Колыма В пятидесяти километрах к северу от порта Магадан В семи километрах к югу от лагеря № 57

9 апреля