— Проклятая мартышка, — пыхтела она, пальцами рук и ног ища опоры в каменной кладке, — только попадись мне, уж я тебя взгрею, век будешь помнить…

Он двигался по гребню крыши, наслаждаясь солнцем, разливающимся по его коже, болью в натруженных подушечках пальцев, урчанием в пустом желудке. Он жил. И не верил уже, что совсем ещё недавно снова побывал мёртвым. Воспоминание стиралось как ночной кошмар, вытеснялось невольно гибким детским сознанием, и требовалось усилие, чтоб сохранить его, хорошенько запомнить.

Он снова был юн. И какая-то часть его знала теперь — это не продлится вечно. Жизнь, которая была для него когда-то длинна, скучна и предсказуема, стала вдруг мимолётна, но ярка, как… как море во всём его буйстве. Он хотел бы, как и раньше, жить вечно. Но при этом вечно помнить о смерти. Потому что лишь смерть придавала смысл каждодневному течению жизни. Он понял это нынче как никогда чётко и упивался своей маленькой мудростью. Он разгадал великий секрет бытия, над которым тщетно бился тысячелетия.

Прямо под ним, на три этажа ниже воин сопровождал князя Николая в тронную залу, а где-то позади — ниже уже всего на этаж — по стене замка за ним карабкалась Эдель. Он встревожился не на шутку. Не хватало ещё, чтобы девчонка сорвалась, размозжив голову о камни. Коснулся её нежно-нежно, бережно-бережно, на уровне рефлексов подсказывая, как надо двигаться, куда поставить ногу. Они нужны были ему. Они все нужны были ему, ибо теперь он чувствовал себя как никогда сильным. А ещё — ловким! И умным! И смелым! Он захохотал, скаля крупные белые зубы, щуря серо-голубые глаза. Хотелось перекувыркнуться через голову. Голову, которая не болела теперь, даже если он дёргал за ниточки весь город. Ему было хорошо. И он щедро вернул жителям толику той беспечной радости, которую отняла у них поставленная Тринадцатью защита.

Каждый на улицах вздрогнул. Оторвался на секунду от дел и поднял голову, улыбаясь поднимающемуся над крышами солнцу. Отразившись и умножившись в тысячах сердец, радость теплом разлилась по его груди. Он замер, вслушиваясь в это новое для себя ощущение разделённой с кем-то радости. Никто из них, прежних, никогда не чувствовал ничего подобного. Хотя… может быть, Топь.

— Аврора, — сказал он вслух и побежал скорее дальше, сосредоточенный. Нужно было поскорей завершить все дела, чтобы вернуться к ней, как он и обещал. Она скорбела о нём по пути к гроту. Их гроту, в котором они купались вдвоём. Её плечи пригибало к земле тело Сета. Она хотела похоронить его там, на вершине скалы. Он поёжился. Это ощущение — мёртвого, холодного, одеревеневшего себя — было неприятно. Но это тоже было воспоминание о смерти. И он бережно запомнил его. Отложил отдельно, чтобы вернуться потом.

Узкие стрельчатые проёмы в смыкавшемся над тронной залой куполе были когда-то застеклены, но после — заколочены досками. К его счастью, дерево сгнило, превратившись в труху, и легко ломалось под пальцами. Крыса вынырнула из-за пазухи и помогала ему зубами и маленькими ловкими лапками.

Сосны покачивались, поскрипывая тихонько. Высокие, стройные. Пушистые лапы дурманили голову густым хвойным духом. Длинные иголки покалывали кожу даже сквозь плотную ткань паруса. Она нарочно надавливала ладонью и чувствовала, как упруго они гнутся и распрямляются под пальцами. Долгие годы она помнила это ощущение. Сосны на севере были низкорослы и слабы. Их иглы легко ломались от легчайших прикосновений. В Белгре им пришлось бы долго искать подходящие деревья, здесь новенькие вёсла, сработанные наспех, но прямые, длинные и крепкие лежали уже готовые рядом. Оставалось срубить только мачту.

Поев, Ярослав заснул у неё на коленях. Она гладила его по голове. Потом вынула гребень и принялась расчёсывать его длинные, уже подсыхающие волосы.

Её муж стоял посреди тёмной залы. Она не сразу узнала это место. Раньше сверху падали многочисленные лучи света, и в такой ясный день зала была бы ярко освещена, а иссиня-чёрный камень переливался бы перламутром, подобный чёрному жемчугу. Сейчас жёлтый огонь факелов вызывал из его глубин лишь редкие кровавые искры. Её плечи конвульсивно дёрнулись, а гребень запутался в волосах сына. Она осторожно вынула его. Принялась пальцами разбирать маленький колтун.

Николай стоял, сцепив руки за спиной. Говорил тихо, спокойно, будто во время шахматной партии с одним из своих чудаковатых друзей.

— Нет. Я ничего не знал и не догадывался о намерениях своего отца. Мы не останавливались в городах по пути в Мадру, и я думал, это продиктовано желанием избежать лишних волнений. Когда же меньше чем за день пути я увидел зарево над столицей… Я, не раздумывая, бросился в седло и к утру был уже здесь.

— Хорошо ли обращались с вами, брат мой?

Его двоюродный брат. Её родной. Они были похожи, как близнецы. Только её муж был старше на добрый десяток лет. Она смотрела, силясь разглядеть в Ллерии того маленького мальчика, которого помнила смутно. Ничего не осталось. Ни ясного, светлого взгляда, ни мягких льняных волос, ни маленьких тонких ручек, которые он, бывало, протягивал к ней. Она не знала его.

— Да, благодарю.

Они замолчали, и молчание вышло неловко. Ллерий смотрел так же внимательно, изучающе, с явным удивлением вглядываясь в собственные черты. В его руках Бронислава увидела вдруг платок. Тот накручивал его на пальцы так, что они краснели сперва, а потом становились белыми. Холодок прошёл у неё меж лопаток.

— Всё это чушь! — сказал Ллерий, поднявшись вдруг. Сбежал по ступеням трона, нетерпеливыми движениями руки сгоняя с низенькой скамеечки у подножия какого-то человека, выглядящего недостаточно хорошо, чтобы сидеть в ногах короля, но, очевидно, имеющего на это право. — Прошу, Изот, уступи место принцу. Присаживайтесь, князь. И вы, и я… Мы оба прекрасно знаем, кто виноват в событиях сегодняшней ночи. Я ценю ваше благородство, я просто восхищён… Но это всё пустое, и вовсе не вас желал бы я видеть здесь и сейчас. Не вас, а свою сестрицу. Прошу меня покорнейше простить.