И тогда я написала глухого бога. Горбатый сморщенный старик без ушных раковин похотливо ласкал толстых розовощеких младенцев, похожих на поросят. Их черные рожки путались в густых золотистых шевелюрах, а тоненькие крысиные хвостики, изгибаясь, прятались в пушистых крыльях. Я бросила ему перчатку первая, но он не счел нужным откликнуться. Потому что был слаб и труслив.

Полотна валялись везде — свернутые свитками, приклеенные скотчем к стенам, неумело и грубо прибитые разномастными гвоздями к подрамникам. Я пропиталась стойким запахом масла и растворителей, вызывающим тошноту. Не обращая внимания на недомогание и усталость, я продолжала искать…

Психопат Алмазов восторженно вопил, заламывая руки: «Дарецкая, ты превзошла себя! Эти твои штуковины стоят денег! Настоящих, разноцветных денег!» Я презирала деньги — может быть, оттого, что никогда не испытывала нужды в них, умея довольствоваться малым, а следовательно, не была зависима. Когда разговор заходил о размере гонорара, у Алмазова появлялся зловещий симптом — глаза становились беспокойными и злыми, а мышцы лица — неподвижными. Он превращался в мумию. Это был почти кошмар — толстая голодная мумия со сверлящим взглядом, готовая загрызть любого, кто посягнет на ее профит.

Ах, ну да… Авдей Алмазов — мой арт-агент, истерик и фрик, расчетливый, с аппетитом аллигатора, который неизменно твердит: «Работай, детка, а не копайся в себе и прошлом… Самокопание до добра не доведет, но!!! — Тут он обычно выдерживал многозначительную паузу, а потом, закатывая масляные глазки, заканчивал: — Если оно помогает тебе создавать коммерческие шедевры, я не против… Только не слети с катушек». Присутствуя рядом с моим «самокопанием» странной константой, Алмазов старался казаться благодетельным другом, но все его потуги выглядели неестественно и вульгарно. Он был неплохой продавец, связывающий меня с «Большой землей», поэтому с его существованием приходилось мириться и даже иногда считаться. Он несколько раз покушался на мое прошлое, конвертируя его в фантастические предложения, но я твердо стояла на своем. Все, что написано в «той» жизни, принадлежит тем, кого теперь нет.

Однако назойливый Авдей всегда был начеку — как только я заканчивала очередную работу, он наскоро стряпал коротенький контракт и так же наскоро продавал мои «эмоции» на сторону, заботясь лишь о своем непомерном аппетите. Иногда он приходил не один, приводил каких-то людей, похожих на себя, расхваливал им новые работы, еще не оформленные или влажные, и, как только разговор заходил о покупке, опять превращался в мумию. Вся эта суета раздражала, мешала двигаться дальше, а я торопилась. Иногда, просыпаясь среди ночи, я с ужасом оглядывала полуголые стены, которые пялились слепыми глазницами пустых квадратов. Тогда я вскакивала и быстро начинала грунтовать новые холсты, боясь пропустить и малейшего знака от тех, кто так упорно не хотел слышать.

Время лечило меня, применяя классическую методику своей терапии. Я не сопротивлялась…

@

Однажды, открыв ноутбук, я увидела на экране ледяной каток с зеркальными стенками — похоже на старую музыкальную шкатулку, только сломанную. В изумлении я смотрела сквозь равнодушное стекло, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть. Вдруг на гладкой ледяной корке появился смешной смайлик, нарисованный теплым пальцем. Улыбнувшись, я процарапала ответ.

Face Off (20:23)

:=)

Маргарита))) (20:23)

:=) привет…)))

Пашок общался с ней третий день, а чувствовал себя так, будто знал эту деваху с детства. Звали ее Ева, художница по профессии и определению, она рисовала в каком-то мудреном стиле — он еще не разобрался до конца, в каком именно. Кстати, рисовала она плохо — слишком уж реалистично, получалось почти как на фотографии. Никакой фантазии. Одним словом, посредственность. В Интернете звала себя Маргаритой — взяла себе ник, как тут принято говорить, под влиянием любимого романа. Ха-ха. Книгу Пашок не читал, но кино посмотрел, вернее, просмотрел, чтоб было что обсудить, если вдруг зайдет «об энтом» речь. А фильм — так себе, не «Аватар» и не «Ходячие мертвецы», ни уму ни сердцу.

С ней было легко. Писала больше она, а он лишь гуглил некоторые термины, чтобы не попасть впросак. Ева считала его начитанным умником и даже интеллектуалом. Его хилое эго росло день ото дня, укрепляя в сознании собственный авторитет в вопросах, от которых он был далек.

Пашок придумал себе легенду, легко собрав детские мечты в короткий рассказик. Отвечая на ее витиевато грустные сообщения, он копировал ее же отдельные фразы, меняя лишь пол и некоторые незначительные детали, а затем торжественно отправлял, смеясь в голос. В этой своей легенде он имел профессию врача-кардиолога и московскую прописку — последнее он подчеркнул, чтобы не вспугнуть дурочку, а во всем остальном позиционировал себя одиноким, разочаровавшимся в женщинах мужчиной, как говорится, «в самом расцвете». С возрастом он пока не определился, но она и не спрашивала, то ли в силу воспитания, то ли от застенчивости. Зато внешность своего персонажа Пашок расписал, не жалея красок: высокий брюнет с ярко-синими глазами, меломан и немного художник… Тут он сплоховал, так как она привязалась к их «общему» художественному прошлому, написав целый трактат, суть которого он так и не понял. Скоренько прогуглив все по начальному художественному образованию, он выкрутился «незаконченной художкой» и историей с первой любовью, которую было «больно вспоминать». Ева тут же отстала. В этом смысле она была молодчинка — не липучая.

На сайте, где он ее зацепил, у него было зарегистрировано шестнадцать аккаунтов. Он выбрал, на свой взгляд, самый удачный — таинственный и многозначительный. Face Off оправдывал его безразличие к жизни, снисхождение к «слабоумным пользователям сайта» и полное презрение к бабам. Кроме того, «человек без лица» не может иметь собственной фотографии и какой-либо полезной информации для составления портрета. Он как-то обмолвился ей, что потерял всякую веру в людей и особенно в женскую половину. Она тут же поверила, видимо ассоциируя какую-то свою историю с его легендой. Казалось, Ева жаждала, чтобы ее обманывали, легко поддаваясь очарованию виртуальности. Дуреха.