Старуха стояла возле Тини, -- куталась в темное покрывало, по краям его качались безмолвные колокольчики.

Мертвые... Я вижу мертвых... Значит...

Тени вокруг обретали форму, людские фигуры, бесчисленные, сколько хватало глаз, повсюду. Лабарту сжал кулаки, пытался вглядеться, узнать.

Тирид... Шебу... если вы здесь...

Чужая рука сжала его запястье, и прикосновение это было уверенным и легким.

– - Нет, мой хозяин, -- сказала Кэри.
– - Пойдем со мной.

Все, что вокруг было, рассеялось, превратилось в обрывки мрака. Только Кэри стояла рядом, держала за руку, не отпускала, а впереди была распахнутая дверь.

– - Пойдем, -- сказала Кэри.

Лабарту кивнул, не в силах говорить, и вместе с ней перешагнул порог.

4.

Шагнул за дверь, -- и ветер ударил в лицо. От холода перехватило дыхание, и Лабарту не удержался на ногах, опустился на колени. Руки были в копоти, в пепле по локоть, но в земле, на которую опирались ладони, не осталось ни капли тепла.

– - Кэри...

Поднял голову, -- но никого не увидел рядом. Лишь ветер кидал хлопья сажи, путал волосы, рассеивал мысли.

Кэри...

Неба не было над головой, -- лишь клубы серого дыма, струящиеся бесконечной пеленой. А кругом, сколько хватало глаз, простиралась равнина, безжизненная, пустая. Ничего, -- только горький вкус и холод, пробирающий до костей.

Кэри?..

Лабарту поднялся, сделал шаг, другой. Пепел струйками стекал с одежды, а каждый вдох давался все труднее, мир темнел, прояснялся, темнел вновь.

Кэри... где я?

Только голос ветра был слышен, да шелест шагов, едва различимый. Потаенный страх рос в груди, в глубине сердца, и Лабарту знал, -- оборачиваться нельзя. Только прямо идти, смотреть только вперед...

Клинописные знаки всплыли перед глазами, и дальним эхом зазвучали голоса жрецов, повторяющих древние строки, снова и снова.

– - ...Войдя в этот дом, не выходят обратно...

– - ...В одну сторону путь, и закрыты ворота...

– - ...Пища здесь -- прах, и едой станет пепел...

– - ...Свет не увидят, сокрытые тьмою...

– - ...Двери с засовами пылью покрылись...

Стихли голоса, погасли клинописные строки, и Лабарту понял, что окончен путь, -- впереди стена, проломленная, закопченая, и в тени ее стоит человек, -- но очертаний его не разглядеть, сокрыт.

– - Это твой город, -- сказал стоящий в тени. Голос его был неразличим, как и сам он.
– - Входи.

– - Мой город?..
– - Лабарту сам не заметил, как шагнул в пролом. Мимолетно коснулся стены -- копоть осталась на пальцах.
– - Аккаде?..

Пошел дальше, мимо разрушенных домов, мимо следов пожара, по битым кирпичам... Знал, -- надо выйти на площадь, к храму.

– - Аккаде?
– - повторил тот, что остался позади. И рассмеялся.
– - Аккаде больше нет.

Вновь перехватило дыхание, а когда вновь смог дышать -- воздух стал горьким, соленым и горьким, словно с дымом смешали морскую воду. Боль обожгла, и вот уже нельзя шевельнуться, путы врезались в тело, дождь стучит по камням, и нет сил открыть глаза.

– - Кэри.., -- прошептал Лабарту, и не услышал себя за звуком дождя.
– - Не приходи...

Вспышка ослепила сквозь зажмуренные веки. Лабарту рванулся, и заныли запястья, -- но пут не было, не было боли... Наощупь нашарил опору, прижался спиной к ней, и лишь тогда открыл глаза.

Запоздалый гром прокатился над городом. Тучи, тяжелые, низкие, клубились, ползли на запад. Струи дождя били в стены, вода стекала с волос, текла по лицу, одежда промокла насквозь.

Гроза...

Лабарту поднялся на ноги, медленно, держась за стену. Тело не слушалось, не желало верить в свободу, все еще оставалось там, где колдовские узы держат прочнее оков и терзают сильнее жажды.

Нет... Я знаю, где я. И здесь гроза...

Он стоял на уступе зиккурата, -- город лежал внизу, темный сейчас, едва различимый сквозь стену ливня. Тучи скрывали небо, но Лабарту знал, -- уже наступил рассвет, солнце встает, поднимается над крепостными стенами.

Обернулся на шорох шагов, готов был сорваться с места, ударить, бежать, -- ведь воздух все еще звенел и не отпускала память о боли.

Из галереи храма вышли двое младших жрецов.

Лабарту перевел дыхание, вновь запрокинул голову. Дождь был неистовым и теплым, и на вкус -- совсем не тот, что во сне.