— Скажи — ты не обмолвился, когда упомянул, что у Брэнди множество книг?

— Он их из дальних земель привозил, и у всех Холмищ на грибы выменивал. Ведь, у кого и были книги — те и пылились где-нибудь в чулане. Хоббитенка главное грамоте азбуке научить — дальше никогда не шло; ну а у Брэнди такая коллекция — все стены уставлены.

— Это прекрасно. — молвил тогда Эллион. — Вот эти то книги и должны быть спасены во вторую, после самих хоббитов, очередь.

— Только его завтра на празднике не будет. — отвечал Фалко. — Он такой старенький, что едва по своей норе передвигается…. Ну, ничего — ему молодые хоббиты всегда приносят в этот день и яблочный сок, и пироги яблочные. Только — он улыбается насилу, а сам — не рад. Не любит он этих громких праздников, а у нас они так часты! Ему милее всего покой…

— Пойдем к нему сейчас — расскажем все. Начнем собирать книги сейчас, потому что завтра уже некогда — завтра, до заката, все должны будут оставить Холмищи.

И вот они поднялись, и пошли между засыпающих холмов. Один за другим затухали круглые окошки; последние голоса звучали уже не встревожено, но сонно, и можно было расслышать: «Да, послышалось… да мало ли что…» Слышались еще пожелания доброй ночи, и все смолкало, смолкало…

— Вот бы сотня таких пауков их норы окружила!.. — в сердцах воскликнул Фалко, и тут посмотрел он на звезды, на Млечный путь, в глубины которого ушел Эллендил, на озаренный спокойным светом лик Эллиона, и тут стыдно ему стало за этот выкрик. Он прошептал. — Нет, нет — не надо никаких пауков. Ни криков… нет… пусть бы завтра был этот яблочный праздник, и прошел бы он мирно; и, как всегда, говорили бы только об яблоках, да об видах на осенний урожай…

— А враг любит появляться на праздниках — история этому учит. — Эллиор вспомнил что-то, и очи его зазолотились глубокой печалью. — Только, на этот раз, намерения приходить на Ваш праздник у врага нет. Я думаю, что он до сих пор и не ведает про вас. Беда в том, что дорога рядом проходит…

А они шли среди все более высоких холмов — так у двух из них противоположные стены были почти отвесны, и поднимались — каждая метров на двадцать. Посреди этой высоты красовался, перевернутый от одного холма к другому настил — с него, метров на пять, свешивались гороховые гроздья.

При серебристом свете Луны, и настил этот, и склоны холмов, увитые кустами — все это казалось облаком, обильно помазанным мягким светом, да и притянутым на эту ночь к земле.

В это время они остановились перед высоченным холмом. Дорожка, украшенная аккуратными ступенями, а по бокам — вырезанными из дерева фигурками диковинных зверей — взбиралась на многие метры, а вокруг нее журчали два родника.

Фалко говорил:

— Здесь и живет Брэнди-звездочет. Этот холм называется Родниковым, и эти два родника не единственные…

— Подожди-ка. — поднял свою музыкальную ладонь Эллион. Он припал ухом к земле, послушал некоторое время; после чего лицо его просияло в счастливой, детской улыбке.

— Восемь родников бьют в разных частях на поверхности, а девятый — всем родникам родитель бьет в глубине и… утекает по подземному туннелю к Андуину.

— Верно! — изумился Фалко. — Вы что же — все их… услышали?

Эллиор, все также, по детски улыбаясь, кивнул.

Тут Фалко, и потянул за веревочку (колокольчик зазвенел в доме Брэнди) — он говорил восторженно:

— Он то весь холм обходил, эти роднички выискивал — они такие маленькие, и между камушков один спешит, другой — среди корней притаился. Ну а самый главный, как жила, от которой в жару прохладой, ну а в холод — теплом веет… Брэнди то один поживает — ему этот холм в наследство достался — он глава рода Водниксов был, а они, как увидели, сколько он книг разных привез; да, как ими залы стал загромождать — предпочли отселиться. Тем более — даром они свою фамилию носили — воды боялись, как и все иные хоббиты — говорили, что холм их проседает, и утонет скоро в Андуине. Теперь они из мои соседи, ну а Брэнди, кажется, до сих пор своих владений не обошел…

Во время этого рассказа они прошли среди деревянных, точно живых фигур диковинных зверей; около большого, старого, но ухоженного сада.

А на склонах холма темнело множество окон.

Когда они подошли к двери, голос их позвал сверху — тут только Фалко увидел знакомую фигурку, которая контуром выделялась на диске полной Луны. Видна была и смотровая труба, смастеренная Брэнди по научению гномьих мастеров.

А вот и сам Брэнди. Он сидел на плавной вершине, и помимо смотровой трубы там был еще столик на котором лежала карта звездного неба, а также — большая кружка, наполняющая воздух запахом чая.

Открывался чудесный вид: западный склон сбегал плавную волною, тянулся подошвой еще несколько метров, а там, под крутым берегом уж чернел Андуин. В этих местах, от одного берега великой реки до другого было почти с версту; и весь этот, чернеющий простор двигался, проплывал маленькими водоворотиками, в которых закручивались и тут же вновь появлялись звезды.

А на другом берегу виден был туман — в серебре ночного света, он казался очень твердым, будто скальная порода — это чувство еще подкрепляла совершенная его недвижимость. Чем дальше, тем выше вздымались его отроги, и самые дальние были подобны теряющимся во мраке горам-исполинам. На некоторых из отрогов зловеще поблескивали бардовые отсветы кометы.