Мьер выхватил из-за пояса клинок — для человека двуручный меч, для него — большой нож. Взмыла его рука и, толстый этот клинок, гудящей молнией метнулся к черному сгустку. Клинок со звоном ударился о что-то твердое, высек сноп синих искр, и отлетел шагов на двадцать в траву. Это черное, бесформенное только вздрогнуло, а потом вновь задышало размеренно, как громадное легкое.

— Это ж заговоренный нож. — говорил Мьер, поднимая его из травы. Теперь на лезвии появилась большая зазубрина, от нее вился черный дым; а высеченные на рукояти руны пылали тревожным пламенем.

Новую напасть первым заметил Глони. То самое озерцо в которое впадал говорливый лесной ручеек, и выходил уже обретшим знание и молчаливый — неожиданно стало раздуваться пузырями. Вот волны плеснулись на берег, а по воде заструились жирные, черные щупальца. Их становилось все больше — вот одно — с Мьера толщиной, дернулось так, что брызги взметнулись на многие метры. Под землей что-то глухо заурчало, сама земля вздрогнула.

Мьер и Глони стали отступать к Холмищам, стараясь обойти березу.

— Это еще что за наважденье? — шептал Мьер. — Отродясь такого не видывал…

— И это из под корней гор. — шептал Глони. — Но какими путями пришло оно в это озерцо?!.. Кажется, будто Враг, в чистые жилы земли нашей запустил весь этот яд…

— Да-да… Пойдем к Холмищам — теперь вижу — нечего нам здесь со своими клинками да топорами делать. — говорил Мьер.

Они повернулись и побежали. Под землей громко урчало, что-то там дернулось, будто застряло; поверхность некогда мирного озерца на многие метры разорвалась брызгами…

Пред ними мирно цвели, ухоженные холмы, а за ними клубилась, сияла молниями стена тьмы.

— А вот я и думаю, что теперь делать….
– выкрикивал на бегу гном. — И в Казаде немного найдется смельчаков, которые выступят против стража глубин…

— Быстрее! Быстрее! — гудел Мьер. — До смерти ненавижу эту спешку, а тут надо торопиться — каждая минута дорога. Я, ведь, сердцем чувствую — опаздываем мы. Немедленно хоббитам выступать надо. Пока еще хоть солнце светит!..

Марвен мучалась весь остаток ночи. Тяжелые то были роды. Первый вопль младенца услышанный в то мгновенье, когда паук наносил по дому удары, повторился, когда земля содрогнулась стражем глубин, а Туор вернулся с площади, где он поведал охотникам о напасти.

В горнице, куда он вошел, некоторые из стенных бревен были переломлены, печь покрылась трещинами и едва держалась..

В горнице его встретил крик второго младенца, а бабушка Феора сказала, что надо ожидать еще и третьего.

— Тройня. — горестно, повторил Туор. — Часто ли случается такое событие?

Бабушка Феора — сама побледневшая, уставшая, испуганная отвечала:

— Девятый десяток мне пошел — не припомню такого. Великая-то редкость…

— И надо было этой редкости именно теперь приключиться! — вздохнул Туор.

Из соседней горницы раздался слабый, мучительный стон Марвен, а с улицы закричал кто-то:

— Эй, смотрите, какая туча с севера заходит! Тьма тьмущая!

Туор вздохнул, спросил:

— Марвен то совсем плохо?

— Совсем, ведь, бедная, ослабла… Ну как, поверили ли тебе на площади?

— Не поверили бы, коли ни этот ночной туман, да вопли. Хлев у Уртура Мельника разворотили — все в щепки, а от коз его — одни рожки остались. Не было бы этой твари — не поверили бы, а теперь все собираются. Да и вы, добрая Феора, идите собирайтесь; и спасибо вам….

И он прошел в горницу, где лежала с осунувшимся, оплывшим лицом, на котором появились синеватые прожилки Марвен. Глаза затуманенные, измученные болью; постельное белье, на котором она лежала все пропитано было кровью — будто — это был госпиталь, а она — тяжело раненная. Возле другой стены поставили люльку и в ней уже рыдали два малыша. Возле хлопотала, готовила какие-то зелья другая бабушка….

Еще не начались роды третьего, и боль так долго мучавшее Марвен немного отступила — и сквозь застлавшую глаза муть она смогла разглядеть Туора, который осторожно присел рядом, на краю кровати. Он дотронулся до ее густых каштановых волос, мягко поцеловал в лоб, который горел лихорадочно.

— Я уже знаю, они собираются уходить… — с трудом размыкая губы, прошептала она.

— Да, но все будет хорошо… — молвил Туор. — Я останусь с тобою. — тут он хотел еще что-нибудь утешительное добавить — да понял, что, кроме этого: «Я останусь с тобою», и сказать то нечего…