Шрифт:
— А вот я вам сейчас песню спою. Меня ей Хэм научил, ее в Холмищах, в весеннюю пору пели. Вы вот послушайте:
— То ли в облачном движенье, Светит ярко солнца луч; То ли в листьев окруженье, Голос птицы так певуч. То ли поля ароматы, Мне наполнили всю грудь; Или любовью мы объяты, Правим с пением свой путь. То ли в травах говорливый, Светит солнцем ручеек, То ли это твой смешливый, Ясный, милый голосок. То ли в небе, толи в рае, Нынче я к тебе иду, То ли в сердце, толи в мае, Я несу тебе звезду…И этой песней бойня была остановлена. Все эти «мохнатые», пораженные этими мелодичными звуками, словно колдовским заклятьем, забывали про свою вражду, и окровавленные, тяжело дышащие, поворачивались к Веронике; вглядывались в нее пристально, ожидали, когда она продолжит.
А она, мило им улыбаясь, спрашивала:
— А Рэнис и Даэн, где они?
Те двое услышали ее голос, и все это время пытались дать о себе знать, наконец — у них вышел негромкий возглас. Вероника, конечно, услышала их, и направилась навстречу этому окровавленному чудищу. Она все так же улыбалась; и смотрела все так же приветливо и никто не ведал, что на самом деле на душе она испытывала. Но лик ее побледнел, когда она подошла к мертвым или еще живым, но истекающим кровью, на почерневшем снегу лежащим. И ей надо было переступать через них, и, конечно, она не могла на кого-либо из них наступить, тогда как сделать это было совсем не легко, да и почти невозможно — настолько плотно они друг к другу лежали. Остальные смотрели на нее выжидающе, и уже их тела сводила дрожь, и ясно было, что они жаждут слышать это пение вновь… вновь и вновь.
От запаха крови, от этих безумных взглядов, от темного, наполненного болью воздуха, у Вероники кружилась голова, хотелось окунуться в воду прохладную, чистую, смыть всю эту боль. А они уже стонали, они уже вытягивали к ней дрожащие лапы, выкрикивали что-то на своем леденящем языке.
— А, вы хотите, чтобы я вам песню спела… Бедненькие, наверное и не слышали вы никогда песен. Дайте только вспомнить; ах — ну вот:
— Вечор в лесу, вечор в тумане, Все в длинных тенях, все в обмане, И недвижима тишина, Я здесь, в лесу, я здесь одна. Все мягче мрак, все гуще тени, И словно змеи все коренья, И в этой сладкой тишине, Я, как русалка в глубине. Так тихо здесь, так одиноко, И в сердце мне дыханье рока, Прошепчет: «Ты здесь в тишине, И, хоть беги — ты все во мне…»С этими словами, Вероника остановилась перед Рэнисом и Даэном, и, как только увидела, в каком они пребывают состоянии, так сразу и позабыла окончание этой песни, так и бросилась, так и повалилась перед ними на колени, и стала их целовать, даже и не разбирая, кто из них кто. А за спиной ее нарастал рокот — «мохнатые» пребывали в замешательстве, однако же, давал о себе знать и волчий их голод, и вновь они уже тянули свои лапы, и вновь тряслись; жаждя, жаждя чего-то…
Тогда слабым голосом смог промолвить Ринэм:
— Ты должна нам помочь. Пока они еще не совсем пришли в себя. Попытайся нас вынести, Вероника… Прости меня… Простите меня все!..
И вот Вероника попыталась приподнять сразу их обоих, однако, откуда у девушки, итак уже ослабшей от стольких потрясений, могли взяться такая сила, чтобы понести два, практически бесчувственных тела? Нет — это ей было не под силами, да и то, чтобы вынести хоть одного, требовало от нее напряжения всех сил. И она приподняла того, кто говорил — то есть Рэниса, при этом, она и не осознавала, что это Рэниса — оставшемуся Даэну она молвила:
— Я вернусь — совсем скоро. Немножечко, немножечко подожди…
«Мохнатые» уже сомкнули проход, и Веронике потребовалось вымолвить еще несколько поэтических строк, чтобы они, зачарованные не самими строками (смысла которых они все равно не понимали), но голосом ее — расступились, забывшие обо всем, но жаждущие услышать продолжение:
— Седой орел отжил свой век, И на вершине, средь снегов, К наследнику, так слово рек: «Познаешь буйство ты ветров, Сиянье дальних городов, И радуги познаешь скат, Крыло подаст тебе твой брат. Но, мой наследник, ты одно, Запомни, что отцом дано: Любуясь небом и землей, Всегда лети — лети домой; Тот дом за смертью стоит, И ждет того, кто жизнь летит!»С этими строками выступила она от «мохнатых» и…
Надо сказать, что Сикус, не смея возразить Веронике, тем не менее, не мог исполнить ее волю — как же мог он сидеть на месте и отдыхать?! Как только услышал он первую ее песню, так встрепенулся и, выглянув из-за ствола, понял, какая грозит ей беда — тут же он и вскочил, и бросился в ту сторону, где, по его разумению находился лагерь Цродграбов. Как в скором времени выяснилось, он не ошибся, и вот вылетел в свет костров, надрываясь:
— Вероника! Ее… Там чудища! Они Веронику схватили! Скорее же, скорее! Чудища Веронику схватили! Быстрее!
И тут же подбежал к нему Барахир, а за ним и два брата, все же сидевшие у костров встрепенулись и вскакивали; вообще эта новость облетела стоянку в несколько мгновений, тогда как двухсоттысячная толпа занимало довольно обширное пространство — но как стремительный вал перелетал от костра к костру: «Вероника в беде!» — а уж Веронику то знали все…
Между тем, Сикус все продолжал надрываться, и совсем обезумел, и метался из стороны в сторону, так что Барахиру пришлось несколько раз и весьма сильно встряхнуть его — тогда Сикус, метая по сторонам затравленный взгляд, залепетал: