Шрифт:
И он выл! Выл беспрерывно, и такое то чувство в этом вопле было, что кружая вокруг стая, которую составляли еще несколько тысяч, предпочитала рвать самою себя, нежели бросаться к нему, на верную погибель. А в этом волчьем вопле так хотелось ему прокричать простые, человеческие слова: «Спасите меня! Возьмите, унесите меня отсюда!»
И вот, в то мгновенье, когда вопль достиг наивысшего своего предела, услышал он ответ — это Хэм, почувствовавший все, что он в этот вопль вложил, кричал ему от ворот: «Я иду! Ринэм! Я иду, чтобы помочь! Мы любим тебя!..»
На несколько мгновений, проход между Ринэмом и воротами стал свободен от кружащей стаи, и увидел он, как Хэм вновь вырвался из рук оцепеневшего Тьера, как бросился к нему — он даже видел, что хоббит выставил перед собою руки, и что на этот раз бежал он почти не спотыкаясь, перепрыгивая с тела на тело, и все зовя ее по имени, и ясно было, что он не остановится и перед волками, что он и забыл про смерть — но вот Ринэм ясно понимал, что хоббиту не избежать смерти, и что остается ему Ринэму всего несколько мгновений, чтобы принять какое-то решение. И вот решение было принято и тут же исполнено: он метнулся в сторону, в эту круговерть окровавленных тел; и, сметая их, стал прорываться прочь-прочь. Они прыгали на него, некоторые даже успели вцепиться в бока, в спину, в задние лапы — а он, совершая новые прыжки, катился по снегу, давил их, в остервенении рвал их, и совершал все новые и новые прыжки: прочь-прочь!!!
Наконец, ему удалось вырваться; и он, чувствующий будто при каждом движенье его тело разрывается на части, и тут же собирается вновь, оставляя за собою шипящий кровавый свет, бросился по снежным полям. Он выл — теперь больше от этой туманящей рассудок боли — боль то душевная несколько приутихла, так как чувствовал он, что отворотил опасность от Хэма…
Действительно так оно и было: волки по прежнему жаждали только раскаленной крови своего вожака — они чувствовали какая в этой крови сила, они жаждали, чтобы она разорвала их. И они мчались по этому темному следу, и те, которые впереди, в нетерпении на этот след падали, заглатывали его вместе со снегом, но на них сзади уже валились иные волки; и все там перемешивалось, но тут же, оставляя раздавленных, продолжало свое мучительное движенье…
Хэм тоже бросился за ними, и он надрывался, все звал Ринэма:
— Нет! Назад! Ты не должен — слышишь: не должен убегать от крепости! Здесь тебя приютят, ну а там то… Куда ж ты убегаешь?! Ринэм! Вернись!!!
И он даже догнал одного из волков, у которого была переломлена вся задняя часть туловища, но который все равно продолжал передвигаться за стаей, отталкиваясь передними лапами. И он ухватил этого волка за хвост, а затем вместе с ним покатился по снегу, и все кричал при этом:
— Нет! Не смей его трогать! Ты…
Если бы не подоспел тут Тьер, так и не избежал бы хоббит волчьих клыков, но тот вновь отбросил волка, и в третий уже раз подхватил хоббита на руки, и приговаривал при этом:
— Теперь, даже будь у нас самый быстрый конь, не догнать Ринэма. Если это он так дрался в волчьем обличии, так уж воистину он великий воин. И, если у него еще остался разум, так он не просто так увлек за собою стаю, значит есть у него какой-то замысел…
Да — в сознании Ринэма действительно был замысел — отчаянный, самоубийственный замысел. Он напрягал все силы, чтобы не поддаться разрывающей его боли, а все-таки знал, что в окончании все равно ждет его смерть — он мчался навстречу темнеющим громадам Серых гор. Он чувствовал, как скрежещет за его спиною клыками стая — он чувствовал, что и волки истомились, что они озлоблены до такого состояния, что дай им только сил, и они бы изгрызли всю землю…
Израненный, с перекушенными сухожильями, он мчался уже совсем не так стремительно, как вначале. Несколько раз его лапы выворачивались, и он чувствовал, как судорога передается тело, и думал, что — это все, что он не сможет сделать уже ни одного движенья. И как только наплывала такая слабость, врывался в него и голос: «Вернись! Перегрызи этого хоббита! Я дам тебе власть! Ты будешь сильнейшем! Боль пройдет!»
«Не-ет! Не-е-ет!!!» — орал Ринэм, а выходили только разрывы отчаянного воя: «Нет! Нет!! Нет!!! Он меня любит! Они меня Любят! Нет! Нет! Никогда! Сила во мне! Прочь! Прочь! Я Человек!!!»
И находил он в себе силы совершить еще один прыжок, и в прыжке этом судорога приходила, и он вновь мчался, оставляя за собой густой кровавый след, и еще рывков через сто, вновь падал сведенный судорогой, и вновь охватывало его это мученье, и вновь голос терзал, а вокруг так нестерпимо ослепительно сверкало, жгло все лунным светом — и он не видел уже ни Серых гор, ни звездного неба — ничего, кроме этого безумного света и темных вспышек в нем… Один раз, он стал погружаться в забытье, и так и остался бы недвижимым, замерзающим, если бы вырвавшийся вперед волк, совершив могучий прыжок, не уцепился ему в заднюю, уже всю разодранную, кровоточащую лапу. Тогда Ринэм вздернулся, извернулся, и перегрыз этому волку шею — затем бросился вперед.
Он бежал почти вслепую, но, все-таки, достиг того места, к которому хотел попасть изначально, которое приметил еще, когда прохаживался от окна к окну, в верхней комнате Самрулского дворца — здесь толщу Серых гор пересекала расселина, и одна ее часть вздымалась непреступную стеною, а по другой простирался откос, довольно крутой, но по которому, все-таки можно было взобраться.
И вот Ринэм волк побежал вверх по этим источающим холод каменным плитам, и в правую от него сторону открывался все более и более глубокий провал. Вперед и вперед, все выше и выше — так он бежал довольно долго, и теперь в сторону распахивало черный зев кажущаяся бездонной пропасть, из которого веяло сводящим судорогой холодом.