Но даже и теперь, все могла бы остановить Вероника: только окажись она хоть в одном месте перед сражающимися, пропой, среди общего воя и скрежета несколько слов, о любви, и все весть бы о ней разнеслась во все стороны, как восходящая заря разливает свой свет от горизонта до горизонта. И ей не надо было бы бояться случайного удара, хотя клинки там только и сверкали — ее приближение почувствовали бы, тогда и слепой отвел свой удар в другою сторону, а то бы и вовсе выронил свое орудие. Но Вероники там уже не было: ей ничего не оставалась, так как на этом настаивал и Барахир, и Рэнис, а сзади еще напирала толпа Цродграбов. И вот она уже бежит, в первых рядах, среди узких стен ущелья, и плачет, плачет.

Рэнис, конечно же был рядом, и спрашивал:

— Что же плачешь ты? Ведь все будет хорошо…

— Там погибают… ни за что погибают… Слепые… слепые… Но они не грешны, они ведь ничего, ничего не понимают!.. А я, я бы предложила им сыграть в снежки! И согрелись бы, и весело бы всем стало…

В ее словах была правда, а в ней самой такая сила, что она действительно могла бы заставить их бросить все оружие, и, словно дети малые, хоть до самого утра перебрасываться снежкам, согреваться, смеяться, забывши обо всем, просто радуясь жизни…

До самого утра продолжался сужаться полукруг эльфов, и все это время беспрерывно метались на них Цродграбы, и все это время гибли, и, оставляя за собой завалы из тел, отступали, по мере того, как в ущелье втягивались их братья и сестры. К утру же было перебито не менее пятидесяти тысяч Цродграбов, а так же — погибло около пяти сотен эльфийских бойцов, и еще около трех тысяч было ранено. Тумбар побывал в гуще самых отчаянных схваток, и получил несколько довольно значительных ранений, однако же, так разгорячился, что их и не чувствовал, зато продолжал наносить удары; и, когда последние из отступающих Цродграбов втянулись в ущелье — помчался за ними самым первым. Цродграба он догнал, в несколько прыжков, однако, удара в спину нанести не мог, а потому все бежал, выкрикивая, забыв, что его не понимают, на эльфийском:

— Ну, и куда же вы?! Вы все равно обречены! Неужели, для вас лучше вся эта боль, кровь, чем мирная жизнь?! Неужели вы так же отравлены, как орки, и вам лучше грызть холодные камни, чем нашей едой наслаждаться?!.. Нет, ведь — я же видел, как наша еда вам понравилась! Так что же: кто вам так мозги закружил?! Кто, кто — покажи мне вашего предводителя! Кто он, этот Барахир?!

И тогда Цродграб, услышав знакомое имя, и решив, что этот «враг» каким-то образом угрожает его божеству, стремительно развернулся, и, заскрежетав зубами, полагая, что погибает за правое дело, бросился на него — он налетел на потемневший клинок Тумбара, и умер в столь краткое мгновенье, что даже и не понял, что — это с ним произошло.

В пещере, ярко освещенной пламенем Сикуса, становилось даже жарко, однако Даэн знал, что вскоре это пройдет, и, ежели они не добудут дров, то холод, которым были наполнены версты окружающего камня обратит всех их в ледышки. Пока же, придерживая на коленях, голову спящего с блаженным ликом Сикуса, он чувствовал, что весь взмок, что пот стекает не только по лицу его, но и по телу.

«Мохнатые» подошли к ним, шагах в пяти опустились на колени, да в таком положении и оставались, вытянув лапы, уставившись недвижимыми, широко распахнувшимися зрачками. Так продолжалось довольно долгое время, и, в конце концов, Даэн, погрузившись в размышления, как бы можно было выкрутится, да поскорее увидеть Веронику — попросту перестал их замечать.

Между тем, один из тех «мохнатых», который сил в последнем ряду, насторожился, бесшумно вскочил на ноги, и, подскочив к глыбе, немного отодвинул ее, выглянул в ночь, и тут же обернулся, и звериные его глаза так и сияли, словно бы их раскаленными углями заполняли; он выдохнул громко и торжественно: «Ароо!» — и тут же все вскочил, ибо все, на самом то деле, только и ожидали, когда приключится это чудо — еда должна была появиться вслед за теплом, и вот она появилась, и не важно было, что «могучий» спал — значит, он и во сне умеет творить чудеса.

Первым к камню подлетел вождь, отодвинул его, и, выкрикнув несколько отрывистых звуков, заставил всех замолчать; после чего некоторое время прислушивался, и повернувшись торжественно застрекотал о том, что «могучий» гонит много-много «Ароо!», что этого «Ароо!» хватит им до конца их жизни даже, ежели они каждый день будут устраивать пиры, так же он добавил, что сам «могучий» должен умертвить такое множество «ароо», так как только ему это и под силу.

Новость, как и следовало ожидать, была встречена с восторгом; все «мохнатые» закричали, запрыгали; а к Сикусу бросилась та самая, похожая на чудище бабка. Она подбежала, и стала довольно сильно щипать его за плечо, при этом стрекотала беспрерывно — Даэн отчасти понимал, что происходит, и жалел, что не знает их языка, иначе бы придумал что-нибудь столь убедительное, что и его и Сикуса, выпустили бы навстречу «Ароо!»

Между тем, Сикус пребывал в таком блаженном состоянии, что даже и не думал просыпаться. Несколько раз его губы, правда, шевелились, и он на разные голоса повторял то свое имя, то имя Вероники.

Между тем, к вождю подбежал некто трясущийся, похожий на ссохшийся, покрытых седым мхом пень, и, схватив его похожей на изломанной корень лапой принялся бормотать, нечто, почти не переводимое, но смысл которого, все-таки, сводил к тому, что Граа (кто такой Граа, даже «пень» не помнил) — учил, что когда настанет счастье, то Ароо станет столько, что она затопит всех; и никто не сможет из нее вырваться.