Но я не успела даже добраться до дверей, как она уже выскочила из ванной с бельевой веревкой в руке и прыгнула прямо на меня. Это в ее-то возрасте да еще на каблуках! Она сбила меня с ног и скрутила в бараний рог — она часто грозилась скрутить меня в бараний рог, но только тут я поняла, что это значит. Я не могла ни шевельнуться, ни вздохнуть — ведь ручищи у нее мощные от постоянной игры на арфе.

Она грохнула меня задом на стул, так что у меня в глазах потемнело, крепко привязала меня веревкой к спинке, а руки скрутила за спиной. И опять умчалась в ванную. Она торчала там так долго, что я от страха совсем обалдела. Наконец, она вернулась с ножницами в одной руке и с машинкой для стрижки в другой — она подбривает этой машинкой затылок, чтобы пореже ходить в парикмахерскую.

Она вихрем подлетела ко мне и нацелила на меня ножницы — ну все, сейчас заколет! Но оказалось еще хуже: она решила обрить меня наголо. Я заорала во все горло, хоть знала, что никто не вмешается, даже если она меня станет резать на куски — нашим соседям на нас плевать с высокого дерева. Она зажала мне рот своей железной лапой и прошипела:

«Заткнись, маленькая шлюха, а то так захлопну тебе рот, что язык откусишь!»

Глаза у нее были совсем не видящие, такое бывает с ней не часто, но когда на нее находит — спасайся, кто может! Так что я заткнулась. Она наспех меня обстригла и начала брить голову машинкой, нисколько не заботясь о том, что мне больно.

И вдруг меня как молнией ударило! Как это я раньше не догадалась, почему мне так противно иметь с ней дело? А все очень просто — мне противно, потому что я ее ненавижу, ненавижу, ненавижу! Ну почему, почему я навечно к ней привязана? Почему я вечно должна терпеть все ее глупости и придирки?

Ненависть начала так меня душить, что я заплакала, молча, даже не всхлипывая. Вид моих слез только подзадорил ее. Она еще быстрее стала елозить машинкой по моей бедной черепушке, хотя, по-моему, брить там было уже нечего, разве что она собиралась снять с меня скальп.

Она бы, наверно, его, в конце концов, сняла, но входная дверь неожиданно распахнулась. Ну конечно, мы, когда скатились по лестнице от Арье, забыли ее запереть, нам было не до того. Из-за двери выглянула стильная голова маманиной вечной подружки, стрекозы Габи. Я называю ее вечной, потому что Инес вечно с ней в ссоре. У меня в школе тоже есть две вечные подружки, Лилька и Анат, с которыми я почти всегда в ссоре. Зато если мы не в ссоре, друзей лучше нас не найти во всем мире.

Сейчас у Инес с Габи как раз период вечной дружбы, и потому Габи таскается к нам каждый раз, как поссорится со своим муженьком, Аликом Дунским, то есть очень часто. Она приезжает без звонка и тут же начинает жаловаться на этого невыносимого Дунского, которого я никогда не видела, хотя знаю всю его подноготную. Но сегодня Габи не удалось открыть нам еще пару секретов своего муженька. Она впорхнула в дверь — за то Инес и называет ее стрекозой, что она не ходит, а порхает, — и застыла с открытым ртом, разглядывая нашу очаровательную семейную группу, — меня, прикрученную к стулу, и Инес с орудием пытки в руке.

«У вас тут что, репетиция казней египетских?» — наконец, выдавила она из себя.

При звуке ее голоса Инес, стоявшая спиной к двери, от неожиданности уронила машинку на пол, и та со звоном поскакала под диван. Инес секунду-другую пялилась на улетающую от нее машинку, а потом, будто пробуждаясь после глубокого сна, стала с ужасом переводить мутный взгляд с Габи на меня и с меня на Габи. Я поняла, что пришло мое время, и отчаянно зарыдала в полный голос.

«Отвяжи ее немедленно!» — перекрывая мой истошный рев, заорала Габи. Инес покорно попыталась развязать веревки, но у нее ничего не получалось — руки ее не слушались и пальцы дрожали. Можно было подумать, что это не она полчаса назад так быстро и ловко прикрутила меня к стулу.

«Скорей, скорей! Я сейчас уписаюсь!» — все громче рыдала я, заходясь в истерике. Выходило это у меня шикарно, я сама удивлялась, какой у меня актерский талант. Результат получился что надо — колени Инес подломились, и она, как ватная кукла, свалилась на пол, густо усыпанный моими разноцветными волосами.

«Отвяжи ее сама», — пробормотала она сквозь зубы и зачем-то начала сгребать обрезки волос в большую яркую кучу.

Габи попыталась меня отвязать, но не тут-то было — узлы, затянутые могучими пальцами арфистки не хотели поддаваться тонким лапкам стрекозы. Ей пришлось пустить в ход наш довольно тупой кухонный нож, и, получив несколько мелких царапин, я, наконец, отделилась от своего проклятого стула.

Первым делом я помчалась к зеркалу. Сначала мне показалось, что я похожа на ребенка с фотографии заключенных в лагере уничтожения перед самой отправкой в печь. Но, присмотревшись, я обнаружила, что мой новый облик не так уж плох — глаза огромные, ушки маленькие, носик острый, голая черепушка размалевана оттенками погибшей боевой раскраски.

Пока я любовалась своим отражением в волшебном стекле, Инес, не вставая с пола, завела свою любимую пластинку — за какие-такие грехи ей досталось это маленькое чудовище, то есть я?

Габи, видно, надоело слушать ее бесконечные причитания, и она довольно безжалостно перебила:

«Значит, ты срочно вырвала меня с генеральной репетиции, чтобы в тысячный раз сообщить мне эту новость?».

Инес замолкла на полуслове, словно с разбегу налетела на стенку:

«Я тебя вызвала? Не может быть! Зачем?».

«Я тоже хотела бы знать, зачем! Но у тебя, я вижу, совсем крыша поехала! — возмутилась Габи. — Или ты думаешь, что я, сломя голову, примчалась посмотреть, как ты уродуешь Светку?»