— Ладно, спрошу, — сказал парень уже с порога. — Хотя обещать ничего не могу.

— Спасибо, Саша, — тихо произнес Сергей, когда дверь закрылась.

Сергей не думал, что сын его слышит, но Александр-таки услышал и в недоумении помедлил на верхней ступеньке лестницы. Вечером он оттащил Николая от киоска.

— Попробуем, — сказал Николай, пожимая плечами. — У Степана есть ходы, надо с ним перетереть. Вряд ли что получится, но мне пофиг, бабки не мои. Давай-ка вернемся, мужики второй бутылек откупорили.

В тот вечер Александр пил меньше других, и, хотя домой он вернулся так поздно, что уже было рано, он лег спать не сразу, а еще почитал одну из тех книг, которые ему одолжил Виктор Петрович. Книга принадлежала другому веку, с чудом сохранившимися ломкими страницами и непривычным дореволюционным алфавитом, которому Виктор Петрович его обучил; впрочем, наука была нехитрой: достаточно было запомнить две-три чудных буквы. В книге были истории о путешествиях — не об ураганных, дерзновенных приключениях, которые он в последнее время придумывал себе перед сном, а о скитаниях без видимого начала и конца, вмещавших в себя неспешные беседы с незнакомцами на узких улочках сонных городов, прогулки вдоль какой-то реки, вечерние чаепития, медлительный речитатив звучных имен и названий — и все это было исполнено такой тихой, неброской красоты, что Александр продолжал листать страницу за страницей, хотя его одолевала дремота, а он все равно перелистывал страницы, перелистывал часы, и спящие бульвары, и яркие города, золотые и красные, как яблоки в сказках, и скоро его уже несло по реке под шатрами плакучих ив, зеленых и величавых, точно монастырские купола, а из-за стенки шелестел все тот же старческий голос, который, перемежаясь со строчками, страницами, часами, тоже рассказывал про реку, про бульвар, да-да, про то, как мы шли рука об руку по бульвару, влюбленные и счастливые как цветущее лето, и на бульваре был особняк, а дальше — мраморная прохлада лестницы, прохлада наших поцелуев на лестничных пролетах, квартира знакомых, путаница с чужими ключами, которыми мы долго не могли попасть в скважину, потому что в тот день мы выпили столько шампанского, празднуя очередной триумф, ты помнишь, а потом — солнечная прохлада той просторной, ветреной комнаты, где мы оказались словно на облаке, словно на небе, на нашем собственном небе, и прохлада накрахмаленных простыней, ты помнишь, и тот маленький балкончик, на котором мы стояли после и смотрели на летящую мимо реку; а два года спустя, когда я больше не танцевала и жила далеко-далеко, с человеком, за которого вышла замуж, ты нашел на книжных развалах, что тянулись вдоль той реки, старую открытку, и на тонированной сепией фотографии был наш особняк, и каменные нимфы, взирающие на нас сверху вниз со скорбным отпущением, и кудрявые облачка, словно небесные вздохи, и ты пометил окно крестиком и послал мне открытку через весь континент, чтобы спросить: «Узнаешь ли ты? Помнишь ли?»

Я помню.

К середине августа от яркого, зеленого очарования лета не осталось и следа, жара сделалась невыносимой, город измучился. Деревья слабо шевелили запыленной листвой, редкие автомобили плевались облаками горячих выхлопов, а висевший в воздухе густой запах гари, казалось, на всем оставлял свои грязные, жаркие метки. В угрюмой очереди опухали ноги, книжные страницы засаливались от потных рук, разговоры пересыхали. Молодая мамаша являлась с плетеной корзиной для рукоделия, в которой приносила своего новорожденного сына, и он истошно, безумолчно орал, разинув розовый беззубый рот.

— Моего терпения хватило надолго, — сказала Анна, — все мы терпим, но до осени-то, полагаю, это закончится?

— Я киоскершу попытала — она ничего толком сказать не может, — ответила Любовь Дмитриевна.

— Вы с ней знакомы?

Любовь Дмитриевна вяло обмахивалась глянцевым журналом; сквозь мельтешение лучезарно улыбавшихся красавиц, скакавших на лощеных лошадях по иноземным берегам прохладных, спокойных озер, Анна мельком заметила розовые и голубые подтеки косметики, оплывшей на ее щеках.

— Район-то один, мы тут все знакомы, — со вздохом ответила Любовь Дмитриевна. — Правда, эта — новенькая.

— Кто это «мы»?

Любовь Дмитриевна не сразу нашлась с ответом; с миг-другой замшевый сапог для верховой езды по-прежнему плавал перед ее размазанным лицом, а потом она кратко и загадочно произнесла:

— Как освободимся, пойдемте со мной.

До конца своего дежурства они почти не разговаривали, но в пять часов, когда их должны были сменить, она повела Анну по переулку, через две улицы, через парк, к другому киоску. На вывеске черными квадратными буквами значилось: «ГАЛАНТЕРЕЯ»; Анна вспомнила, что как-то летом, года два назад, покупала здесь булавки. В очереди к этому киоску стояли с десяток молчаливых женщин. Не обращая на них внимания, Любовь Дмитриевна обошла киоск сзади и тихонько постучала. За открывшейся дверью появился захламленный полутемный закуток, где какой-то мужчина спиной к ним стягивал рабочий халат, стукаясь локтями о стенки. Он с ухмылкой обернулся, загорелое лицо сверкнуло глазами-маслинами, и Анна сообразила, что не раз видела его в очереди. Бросив халат Любови Дмитриевне, он чмокнул ее в щеку, помахал растерявшейся Анне и тут же смылся в душистом облаке, походя напомнив, что ключи в дверях.

— Пашка, брат мой младший, — объяснила Любовь Дмитриевна, продевая руки в несвежие рукава халата. — Он днем торгует, я — вечером. У нас до девяти открыто.

— Вот оно что, — запинаясь, промямлила Анна. — Понятно.

Ожидавшие в очереди женщины, не двигаясь, не говоря ни слова, глядели на них бесстрастными, застекленными глазами цвета слякоти на лицах цвета застиранного белья.

— Дышать нечем, вечно поливает себя всякой дрянью. Одеколон, ясное дело, импортный, но надо ж меру знать… Да вы заходите, заходите. — Ворча, Любовь Дмитриевна втянула Анну за собой и задвинула изнутри засов.

Анне почудилось, что она оказалась в неряшливом, сладко пахнущем шкафу. Здесь стояла парфюмерная духота; в призме слабого, блеклого света, который сочился через квадрат маленького оконца, роилась пыль; им вдвоем было не повернуться среди множества втиснутых сюда коробок, из которых некоторые громоздились на полках, а иные прятались под прилавком. Анне негде было сесть, она прижалась к дальней стенке и благоговейно склонила голову, чтобы разглядеть веселую стайку золотых тюбиков помады, и каскад чулок в блестящих малиновых упаковках, похожих на леденцовые, а то еще в сверкающих овальных коробочках, точь-в-точь как пасхальные яйца, и батарею непрозрачных, как на подбор, пузатых бутылочек, и какие-то спутанные дорожки шелка — вероятно, шарфики, причем некоторые показались ей знакомыми…

Любовь Дмитриевна как раз отпустила последнюю покупательницу. Повернувшись на стуле, она стала перебирать небрежно написанные картонные таблички, сложенные на прилавке: — Анна мельком заметила: «Переучет» и «Закрыто по болезни продавца», — выбрала ту, которая гласила «Вернусь через 15 минут», прикнопила к ставням и закрыла окно. Их шкаф тут же погрузился в тесный, давящий, бурый сумрак; теперь помещение освещала только узкая полоска бледного предвечернего солнца, которая пробивалась снаружи, тускло обводя по краям табличку в окне. В потемках Анна услышала, как Любовь Дмитриевна открывает ящики, шарит по полкам, шуршит, закрывает дверцы; а потом в воздухе поплыл другой запах, приятный, богатый, мягкий, струящийся густым, неторопливым потоком сквозь резкую приторность одеколона, и Анна задержала дыхание.