– Кто он? – перевел разговор Иноземцев.

– Он – кто? – она сделала вид, что не поняла: хотела сделать паузу, обдумать ответ.

– Твой новый мужчина. Генерал?

– Какая тебе разница?

– Значит, он. Что ж, прекрасный выбор. Ему сколько лет? Пятьдесят? Больше? – стал подшучивать (а точнее, глумиться) он. – Скоро вы, гражданка Иноземцева, станете богатой вдовой.

И тут она совсем вспылила. Выкрикнула:

– Дурак!

Развернулась и в слезах побежала мимо «Ударника» по направлению к своему новому месту жительства.

На следующий запуск корабля-спутника Владика на космодром не позвали. Он о нем, как все советские люди, узнал по радио, снова заговорившем голосом Левитана: «Советский корабль, созданный гением наших инженеров, ученых, техников и рабочих, вышел на орбиту спутника Земли… В кабине корабля находятся подопытные животные – Белка и Стрелка… Новая беспримерная победа советской науки и техники явилась замечательным выражением преимуществ социалистического строя…» В Тюратам – Байконур от отдела ездил Флоринский. Он рассказывал потом Владику (как всегда, с оглядкой и под большущим секретом) о том, как происходил полет корабля.

Беседовали дома у Флоринского, в его отдельной двухкомнатной квартире в Подлипках. Теперь, когда Галя ушла, забрав с собой Юрочку, у Иноземцева появилась куча свободного времени. Не безраздельно же его отдавать работе! Можно и для друзей оставить. А старший товарищ Флоринский был ему всегда интересен. И Юрий Васильевич тоже потеплел к Владику. Они часто болтали в курилке на лестнице. Пару раз после дня рождения сына Флоринский приезжал к Иноземцеву в Болшево. Но чаще всего виделись в квартире старого холостяка. Тот хоть и встречался с юной Ниной, но в свою жизнь впускал ее очень дозированно, хозяйничать в доме не позволял. И вот они выпили по паре рюмок на кухне, и хозяин стал повествовать о событиях, творившихся девятнадцатого августа шестидесятого года на Байконуре. События происходили под грифом «совершенно секретно – особой важности», поэтому не было вокруг ни кинохроники, ни корреспондентов, и никто не делал записей, не вел дневников, не писал по горячим следам писем и не производил фото– и видеосъемку. Парадокс двадцатого столетия: то, чем более всего гордился Советский Союз, было строже всего засекречено. Детали становились известны лишь узкому кругу посвященных. К их числу относился Флоринский – а через него и Владик.

– Слава богу, ракета в отличие от предыдущего пуска не разрушилась, за бугор не ушла. Вывели на орбиту собачек в штатном режиме. Теперь вторая основная задача: как сажать. И вот приходит к нам с орбиты телеметрия, и что ты думаешь? Опять та же петрушка, как с самым первым кораблем: отказ датчика инфракрасной вертикали. Только теперь уже никаких сомнений. Совершенно очевидный, полновесный, широкоэкранный отказ. Сориентировать по инфракрасной вертикали корабль даже и не пытайся. Королев сразу напрягся: что делать? Как возвращать собачек будем? ТАСС о полете уже объявил, не вернем кабысдохов – опозоримся на весь мир. Тут ему Феофанов и говорит: «В корабле ведь имеется и солнечная ориентация». ЭсПэ, похоже, сам забыл, что мы в аппарате зарезервировали все, что только можно, в том числе датчики ориентации. Тогда Феофанов предлагает Королеву: давайте сажать по Солнцу, только сначала систему протестируем. А главный: нет, сажаем немедленно. Баллистики всю ночь сидели, разработали программу спуска. Утром передали на корабль: четвертый измерительный пункт, в Енисейске, программу на борт отправил. Измерительный пункт номер шесть, на Камчатке, доложил: программа принята. Далее спутник выходит из зоны нашей видимости. В десять часов и ровно полста минут где-то над Африкой должны сработать тормозные двигатели. Но о том, включились они или нет и в верном ли направлении сработали, мы сразу не узнаем – корабль не над нашей территорией, связи нет. Если все в порядке, ровно через семь минут услышим, что сигнал, идущий от аппарата, пропал: антенны начнут гореть в плотных слоях атмосферы. И вот десять часов пятьдесят семь минут ровно. Проклятый корабль продолжает подавать сигналы: бип, бип, бип… Напряжение в бункере страшное. Неужели все пропало?! И мы загнали собачек на более высокую орбиту, как первый корабль?! Горючего, чтобы повторить торможение, как ты понимаешь, больше не осталось. Но вдруг, через десять секунд, военные сообщают: сигнал потерян. Значит, сгорела антенна? Значит, вошли в атмосферу? Но как там собачки? Не сгорели? Живые? Еще через несколько минут пошел новый сигнал – от датчика, который в стропы вмонтирован. Значит, ф-фух, парашют раскрылся. А скоро докладывают поисковики: видим капсулу на Земле. Королев и председатель госкомиссии немедленно в самолет и на место посадки помчались, к собачкам, а мы выпили по пятнадцать капель коньяку за творческий гений советского человека!

Полет Белки и Стрелки стал замечателен не только тем, что они оказались первыми живыми существами, вернувшимися с орбиты. Экспедиция вдобавок пополнила лексикон русского языка. Как после пятнадцатого мая (с подачи неизвестного тогда Королева) советские газеты, радио и ТВ стали широко говорить и писать именно о «космическом корабле», так после девятнадцатого августа в повседневный обиход в Советском Союзе вошло слово «космонавт». Именно Белку и Стрелку начали называть первыми космонавтами. Говорить, что они проложили торную дорогу космонавтам-людям…

Однако вскоре после той встречи в конце августа Владик и Флоринский расстались надолго. Королев снова отправил немолодого инженера на полигон. Дал ему ряд формальных поручений и одно неформальное, о котором, понятно, ни с кем не следовало говорить вслух. На Байконуре в то время ударными темпами строилась и была почти готова к испытаниям новая площадка для королевского конкурента – академика Янгеля. Тот в своем КБ в Днепропетровске создавал ракету, более мощную, чем королевская «семерка», под наименованием Р-16. Главный конструктор из Подлипок ревниво следил за тем, что делается в хозяйстве у Янгеля. Флоринский, у которого всюду имелось множество друзей, в том числе и в днепропетровском КБ, и на Тюратаме, должен был, помимо прочего, информировать Королева о том, что происходит у конкурента, на стартовой позиции новой, «шестнадцатой».

Никто из обоих не знал, насколько опасной станет эта командировка.

Лето 1960-го

Москва

Галя

«Всегда слушай свое сердце, – говаривала ей мать. – Особенно если речь идет о любви».

Выполнять материнский завет не слишком получалось. Как различишь его, тот самый голос сердца? Оно молчало, когда Галя принимала предложение Владика. Не проронило ни звука, когда они расписывались зимой прошлого года. Зато вместо него вовсю щебетали подружки. И вносил свою лепту рассудок. «Владислав – красивый, умный, добрый, образованный, воспитанный, верный». Разве этого мало? Разве сонмище этих достоинств не перевесит слабое лепетание сердца? Что сердчишко могло всему этому противопоставить? Только глухое молчание. Равнодушие. Которое легко заглушалось перечнем многочисленных достоинств молодого инженера Иноземцева.

Зато уж теперь она, что называется, послушалась внутреннего голоса. Поступила ужасно, сумасбродно, опрометчиво, отвратительно. Зато так, как ей хотелось. Наплевала на все условности, правила и преграды. Стоило Провотворову поманить ее – и она бросилась к нему в объятия. Подумать только! Разврат. Позор. Она сбежала от мужа, из дома свекрови, толком ничего никому не объяснив, да и сама не очень понимая, что происходит.

Оставшись одна (точнее, с маленьким сыном на руках), Галя честила себя и не могла найти оправдания. Да, генерал. Герой. Фронтовик. Но он ведь старый. Он седой. У него седые виски и (она сегодня ночью подглядела) волосы на груди. Он старше ее на тридцать лет. Больше чем в два раза! Что скажут подруги, сослуживцы, мама? А что будет спустя десять лет? Иван Петрович выйдет в отставку, сядет на пенсию. Станет сгорбленным старичком. Будет ходить с палочкой. А она останется по-прежнему молодой, красивой женщиной. И уже «многое повидавшей», как говорят интеллигентные кумушки вроде свекрови. А сыну тогда будет десять. Станет ли он слушаться приемного папашу, который годится ему в дедушки? И это в лучшем случае: если, дай бог, генерал эти оставшиеся ему годы спокойно проживет. А если нет? И она останется, как предсказывал ей Владик, молодой вдовой – одинокой и никому не нужной?