Сам Молох деятельно занимался едой, не переставая разговаривать и отчаянно жестикулируя при этом. Он говорил по-немецки очень громко, не боясь быть услышанным, тогда как его жена беседовала с Гретой по-французски, не теряя из виду своего «большого ученого ребеночка». Рассеянный, как Ампер, профессор терял то вилку, то ножик, совал соляную ложку в горчичницу и наливал себе в стакан уксуса. На нем по-прежнему были черный редингот, маленький черный галстук и рубашка безукоризненной чистоты. Белые; волосы прядями реяли вокруг его выпуклого, шишковатого лба. И вся его фигура сверхчеловеческой обезьяны сгибалась под двойным усилием жевать и говорить в одно и тоже время, причем зрачки, бегавшие туда и сюда в глазных орбитах, казались из-под желтоватых ресниц быстро вращающимися колесами.

– А, так вы служите при дворе? – сказал он, между прочим, обращаясь ко мне. – Ну что же, я вам не завидую. И вообще-то нет ничего смешнее на свете, чем придворная жизнь! Ведь когда-то я сам в шелковых чулках, панталонах, жабо и мундире с серебряными пуговицами ходил по всем дворцовым залам и отвешивал почтительные поклоны человеку, представлявшему в сущности – в отношении социальной ценности – несравненно меньшую величину, чем обыкновенный рабочий или лабораторный препаратор. Я гордился своим придворным чином, а ведь я не был тогда ни подл, ни глуп. Но я был молод… И знаете ли, что излечило меня от этой глупости? – Профессор с угрожающим видом поднял в воздух вилку, но его супруга тотчас же ласково пригнула поднятую руку снова к столу. – Меня вылечила война с Францией, – продолжал Молох. – Я тоже принимал участие в кампании семидесятого года. Моим начальником был истинный герой, который, к несчастью, царствовал слишком недолго. Однажды оказалась надобность в химике для анализа подозрительной воды. Меня послали к моему королю, я понравился ему, и он стал по-дружески относиться ко мне. Ему я обязан тем, что постиг непреложную истину: можно быть храбрым солдатом и все же ненавидеть войну! У меня перед глазами был воин-философ, принц-мудрец. Я пью за здоровье величайшего германского императора Фридриха III!

Провозгласив этот тост, ученый осушил стакан с белым вином и широким, быстрым движением поставил его прямо на перечницу, от чего стакан разлетелся вдребезги.

– Карл! – пробормотала госпожа Молох тоном нежного укора.

Когда осколки были убраны и порядок восстановлен, профессор продолжал, обращаясь ко мне:

– Я был ранен под Орлеаном. Пуля, пущенная одним из ваших соотечественников, господин доктор, попала мне под шестое ребро и оставалась там добрую дюжину лет. Когда ее вынули, я приказал повесить пулю на серебряной цепочке в моей йенской лаборатории и надписал: «Дар неизвестного француза весьма признательному доктору Циммерману». Да, да, я и на самом деле был многим обязан этой маленькой пульке. Я вернулся из Франции совершенно другим человеком. Война ужасна, она бесчеловечна. Просто чудовищно, что культурные люди, вроде меня и вас, могут кинуться в драку только потому, что болваны-дипломаты, которые сами-то не сражаются, перепутали карты! Еще недавно люди науки, как вы и я, понимали это, а теперь… Я не знаю, что делается у вас, но в Германии даже лабораторные ученые стали завоевателями. Скоро я стану единственным немецким химиком, который между двумя взвешиваниями не точит своей сабли!

– Месье, – сказала Грета, которой госпожа Молох перевела последние фразы профессора, – вы знаете, насколько я люблю брата и как я буду отчаиваться, если ему придется отправиться в поход. И все-таки, если нас доведут до этой крайности, то во Франции все – и мужчины, и женщины – попытают счастья!

– Слышали? – воскликнул Молох. – Вот, месье, состояние умов, к которому наши шовинисты привели граждан обеих стран! Ведь это же возмутительно! В двадцатом веке! Если бы вы знали, что мне приходится слышать от моих собственных учеников! Тут и империализм, и пангерманизм, да и мало ли что там еще! Надо отобрать Шампань, Франш-Контэ, завоевать Данию, Швецию, Австрию, Марокко, Левант и прочая, и прочая. Ах, как они вздорны, как они плохо знакомы с историей народов! Они уверены, что завоевательная политика способна обеспечить прочность государству! И ведь ни гибель империи Александра или Рима, Австрии, Испании или Наполеона, не может образумить их. Они верят в созидательную способность животной силы! Они не видят, что меч разрушает созданное мечом…

Госпожа Молох встала и положила руку на плечо мужа.

– Ну, что тебе нужно? – крикнул профессор. – Почему ты постоянно мешаешь мне? Ах, господин доктор, женщины ужасное impedimentum! Ах, мы засиделись, пора в лабораторию… ну, да, да, я сам просил тебя напомнить… Ты – милая, верная подруга, Сесилия! Никогда не пропускайте часов обычного труда, господин доктор, это обеспечит вам счастливую жизнь!

– Ты забыл выпить свой кофе, Карл! – тихо сказала старушка.

– Ах, правда!

Молох одним духом опрокинул содержимое чашки в свой рот, за исключением той половины, которая бурыми потоками растеклась по его рубашке и жилету. Затем, послав всем присутствующим прощальный поклон, он взял под руку супругу и ушел с нею к себе.

– А теперь, – сказала Грета, – ты должен показать мне Ротберг.

Я повиновался подобно Молоху. Мы всегда повинуемся нашему женскому «импедиментум», будь у него темные или белые волосы.

Я прогулял с сестрою довольно долго. По возвращении я нашел на своем письменном столе письмо. По конверту и печати я узнал, что оно из замка. Это было письмо от майора Марбаха и гласило следующее:

«Господин доктор, благоволите явиться сегодня вечером в девять часов в кабинет его высочества, которому благоугодно принять Вас в частной аудиенции. Ваш покорный слуга, граф Люций Марбах».

«Отлично! – подумал я. – Мне предстоит головомойка: во-первых, за ссору с майором, во-вторых, за обед с Молохом. Сегодня я не в очень-то примирительном настроении духа. У меня имеются сбережения в три тысячи марок, и, если принц выведет меня из себя, я уеду вместе с Гретой».

Но в тот момент, когда я мысленно произнес последние слова, мое сердце сжалось от смутной печали, и у меня на губах явилось ощущение поцелуя принцессы.

«Неужели же я менее свободен, чем думаю сам?» – спросил я сам себя и… не мог ответить себе на этот вопрос.

Поужинали мы с Гретой в общем зале. Граус, подобно большинству немецких содержателей гостиниц, по вечерам не держал общего стола. От половины седьмого до десяти часов вечера каждый являлся, когда ему угодно есть блюдо по особому заказу. Грета заметила, что каждый член семьи распоряжался своей порцией, не обращая внимания на соседа. Отец ел шницель, мать – яичницу, дочь – холодную ветчину, сын – пирожное; никто не делился друг с другом. Зато я и Грета, со своей стороны, возбуждали любопытство соседей тем, что по-братски делились друг с другом заказанными нами порциями.