— Вот и хорошо делаете! Так идемте!

Улица Линде была недалеко. Пошли. По дороге Франко что-то весело рассказывал, и через несколько минут они уже вошли в дом.

— Что ж вы так притихли? — спросил Франко.

— Хотя я и отважна, — отвечала Климентина, — а все-таки никак не могу избавиться от какой-то неловкости. А вдруг посторонний кто-нибудь, не дай бог, войдет и увидит меня здесь? Ведь я просто сгорю от стыда, как будто сделала что-то очень плохое!

— Нечего вам сгорать! Ко мне заходят только такие люди, которые слишком уважают и меня и вас, чтобы подумать что-нибудь неблагопристойное. А впрочем, чем может вам повредить, если какой-нибудь дуралей и подумает себе что-нибудь лишнее? Главное то, что вы моя муза, и своим благословенным появлением сейчас разрешили ту самую проблему, над которой я ломал себе голову с самого утра — и здесь, дома, и там, толкая на улице людей. Просто удивительно, что стоит мне вас увидеть или хотя бы прочитать от вас письмецо, как сразу же мои вдохновенные мысли летят с такой быстротой, что я едва их догоняю пером. И я становлюсь таким добрым, что, кажется, прижал бы к сердцу весь мир! Что это со мной? Скажите!

Климентина почувствовала себя еще более неловко. Что отвечать?..

— Так садитесь же скорее и пишите, — только и нашлась она сказать. — А мне все равно пора уходить.

Франко вдруг помрачнел, притих и стал смотреть куда-то вдаль. Чтобы несколько развлечь его, Климентина спросила:

— Когда лее теперь побываете вы у меня?

— Когда прикажете — пришлите жемчужное письмецо! — оживился Франко. — А не пришлете — так и сам прибегу, когда станет мне невмоготу. Печальную душу явлюсь развеселить!

И потом добавил:

— Вот так бывает, пишу я к вам письмо рано утром, а около полудня шлю второе, а к вечеру и

сам к вам примчусь, как слишком уж стоскуюсь по дружескому слову...

Приближалось одиннадцать часов — время отправления последнего почтового дилижанса на Жел-тинцы. Климентина торопливо распрощалась и ушла. Закрывая за собою дверь, она еще заметила, как Франко подбирал с полу увядшие веточки жасмина, ставил их в воду и тихо напевал про себя печальную песню.

Зима, зима, не заморозь меня...

Как-то вскоре после этого свидания Франко написал Климентине Попович стихотворение, озаглавленное им «Ответ»:

Милая девушка, вешняя ветка!

Взором и словом ты целишься метко,

В самое сердце, в тайник сокровенный.

Кто тебя встретит — полюбит мгновенно.

Но за правдивое слово не сетуй:

Будто на ощупь ты ходишь по свету,

Веришь — кто ждет твоей песни да взгляда,

Больше тому ничего и не надо.

Если, прельстившись твоей красотою,

Бросит борьбу он за дело святое,

Труд свой для тех, кто замученный стонет, —

Верь, мое сердце, любви он не стоит.

Если ж ему, кроме звонкого слова.

В жизни не дашь ничего ты иного,

В бой не проводишь и ран не обмоешь,

Верь мне — любви и сама ты не стоишь.

Твой жизнерадостный взгляд потускнеет,

Голос певучий и тот ослабеет.

Если жив мыслях и на сердце пусто,

Чем ты согреешь остывшее чувство?

С Ульяной Кравченко Франко познакомился заочно. Она обратилась к писателю с письмом, направив ему свои стихи и повесть «Марта».

Иван Франко сразу же ей ответил. И переписка у них завязалась так быстро и велась так интенсивно, что и месяца не прошло, как Франко откровенно писал Ульяне Кравченко о своем отношении к женщинам:

«Вы жалеете меня за то, что я будто бы от разочарования пишу о «сожженных крыльях» и оттого, что затаил озлобление против любви и т. п. Нет, любезная сударыня, мое разочарование здесь совершенно ни при чем, и у меня нет причин озлобляться против любви, — совсем наоборот, минуты, в которые я любил, то есть любил не «всех людей», как Вы говорите, а одного человека, точнее — одну женщину, являлись, может быть, самыми прекрасными в моей жизни, жаль только, что это были вместе с тем минуты самой острой боли, какой мне не приходилось испытывать никогда прежде, а не чистой радости. Это несколько длинная история, и нехорошо к ночи вспоминать, да и в груди начинает что-то болеть, — так я и не стану докучать Вам своим рассказом...

Разве это редко бывает, что женщина какая-нибудь мне понравится — и время тратишь, и разговариваешь о том и о сем, — а только присмотришься поближе — просто кукла... И сразу наступает разочарование...

Я понимаю любовь, но: 1) только по отношению к человеку, с которым я могу найти общие интересы, с которым я мог бы вместе трудиться и учиться, и 2) понимаю любовь не как главную цель, а как украшение жизни».

В середине декабря Франко приехал сам в Бобрку, где учительствовала Ульяна Кравченко, чтобы лично познакомиться с «панной Юлией».

Ульяна Кравченко вспоминает, что с этого момента «содержание его писем изменяется, и, как он пишет сам, он «ударяет в другие, нежные струны». Письма эти, как личные человеческие документы, много обнаруживают в их авторе, но они предназначены только для одного человека...»

Сердечные, задушевные отношения с Ульяной

Кравченко — талантливой поэтессой революционно-демократического ' направления — продолжались у Ивана Франко много лет.

«И тогда, — вспоминает она, — когда не устроилась наша совместная жизнь так, как мы того хотели, между нами не было и разрыва. Наша дружба укреплялась тоской по общей, дорогой для нас работе и в делах нашей обоюдной приятельницы — украинской поэзии...»