Маршалы и генералы, отпавшие от Наполеона и перешедшие на службу к новым господам, постоянно подвергались оскорблениям со стороны прежней роялистской знати, что, конечно, чрезвычайно их раздражало. Начинали возникать заговоры, в которых принимали участие люди самых разнообразных убеждений, но сходившиеся в одном, что надо устранить Бурбонов, а там уж видно будет!

Наполеон жил на своем острове под бдительным надзором держав, но, несмотря на это, он знал, что творится во Франции, знал также, что державы, для которых все же он был страшен, поговаривали на Венском конгрессе о том, чтобы сослать его куда-нибудь подальше от Европы. Он изнемогал на своем острове от безделья и от тоски, напрасно поджидая жену и сына.

К тому же и французское правительство не высылало ему денег, которые обязалось выплачивать ему по договору в Фонтенбло. Он знал также о раздорах, которые происходили на конгрессе из-за дележа добычи, и тогда же решил вернуться во Францию. Все было подготовлено в величайшей тайне. Он вошел в сношение с итальянцами, которые стонали под австрийским игом, и, наконец, 26 февраля 1815 года его маленькая флотилия вышла ночью из гавани острова.

Она не успела отплыть далеко, когда показался крейсер, который должен был следить за островом, но он пришел слишком поздно. 1 марта Наполеон уже высадился на французский берег. Перед своим отплытием с острова он уже приготовил три прокламации в напыщенном стиле времен революции. Он обращался к армии, говорил, что солдаты не были побеждены врагом, а поражение Франции было следствием измены.

Армии будет возвращена ее слава. Свое отречение он объяснял самопожертвованием ради блага родины. Он говорил: «Пусть государь, царствующий над вами и посаженный на мой престол силой иноземных армий, опустошивших нашу территорию, ссылается на принципы феодального права, но он может обеспечить права и честь лишь незначительной кучки лиц, врагов народа, которых народ осуждал во всех своих национальных собраниях… Французы! Я услышал в своем изгнании ваши жалобы и желания. Вы требовали возвращения правительства, выбранного вами и потому единственно законного…» В заключение Наполеон обещал сохранить народу свободу и равенство, приобретенные такой дорогой ценой.

Наполеон несколько опасался южных провинций, помня, как враждебно встретили его там, когда он отправлялся в изгнание. Поэтому он отправился в обход, через горы, еще покрытые снегом. Но уже по пути к нему начали присоединяться солдаты и народ, и его отряд все увеличивался. В Дофине толпа восторженно встретила его, и его путешествие в Париж превратилось уже в торжественное шествие.

В Гренобле он наткнулся на королевский батальон, посланный, чтобы захватить его. Он вышел к солдатам один, безоружный, в своем знаменитом сером сюртуке, и, раскрыв грудь, крикнул гренадерам: «Кто из вас хочет застрелить своего императора?» С криком «Да здравствует император!» солдаты побросали свои белые кокарды и, вместе с офицерами, с триумфом проводили его в Гренобль. По дороге к ним присоединялись тысячи крестьян, и дальше уже массы народа сопровождали его от одной деревни к другой.

Это было беспримерное шествие, и остановить его было невозможно. Войска, которые посылались ему навстречу, переходили на его сторону и только увеличивали число его приверженцев. Маршал Ней, покинувший его раньше и даже похвалявшийся, что он привезет его в Париж в клетке, теперь перешел на его сторону со всем своим отрядом.

Свершилось неслыханное в истории событие – и словно сбылось пророчество одной из его прокламаций: «его орел пролетит от колокольни к колокольне, до самых башен собора Парижской Богоматери!»

Роялисты растерялись, и началось повальное бегство из Парижа. Бежал и король Людовик XVIII, с такой поспешностью, что даже забыл в своем письменном столе секретные донесения Талейрана из Вены. А вечером, 20 марта, Наполеон уже занял свои прежние покои в Тюильрийском дворце.

Франция снова переживала период сильнейшего возбуждения. В сущности, восстановление империи было совершено самим народом, хотя и с помощью армии. Крестьяне и рабочие переходили на сторону Наполеона даже раньше солдат, потому что видели в его возвращении гарантию того, что главные приобретения революции будут сохранены. Как будто снова начиналась революция, возникали союзы и клубы «для защиты свободы», «для защиты прав человека», «для борьбы с инквизицией монахов и тиранией дворян» и т. д.

На улицах Парижа опять стали раздаваться звуки революционных песен и показались красные фригийские шапки. Газеты и брошюры заговорили революционным языком, и даже появилась проповедь террора ради спасения отечества. У многих действительно возникали опасения, что возобновятся революционные ужасы, и Наполеон мог с полным правом сказать тогда: «Мне стоит только сделать знак или даже просто только посмотреть сквозь пальцы – и дворяне будут перебиты во всех провинциях. Но я не хочу быть королем Жакерии!..»

Наполеон, конечно, желал бы вернуть прежнюю полноту власти, но ему со всех сторон давали совет отказаться от абсолютизма. Впрочем, он и сам видел, что надо дать Франции более либеральную конституцию. Он уже отменил цензуру, чем широко воспользовалась печать, а для выработки проекта конституции он образовал особую комиссию, в число членов которой попал и Бенжамен Констан, несмотря на то, что он написал памфлет, направленный против «тирана», как только узнал о бегстве Наполеона с Эльбы.

Так началась знаменитая империя «Ста дней», представлявшая, в сущности, отчаянную борьбу человека с превратностями судьбы. Наполеон по-прежнему обнаруживал громадную энергию и опять работал по 16–18 часов в сутки. Новая конституция, так называемый дополнительный акт, была объявлена в апреле, а 1 мая был издан декрет о выборах представителей.