«Ну вот, кажется, я опять полемизирую с Октаем, — спохватился Фуад. — Впрочем, как всегда… Ежедневно… Уже двадцать лет… Но как странно мы живем! Как странно я живу! Столько лет мечтал подняться на заветную вершину. Упорно шел — все выше, выше. Вверх, вверх! Только вверх! Наконец, вот она — цель! — рукой подать. Вот она, вот! Мне — именно мне, лично мне, только мне! — поручили, доверили выступить на открытии выставки, где будут… все. Именно мне! Событие? Еще какое! Последнее испытание? Да. Испытание, которое я бесспорно выдержу с блеском. В присутствии… всех! Это будет мой триумф! Мне бы сейчас радоваться… А столько всего было за день огорчительного, грустного, печального, горького, включая и воспоминания, омрачившего это событие из событий! Я сейчас — словно пуля на излете, — размышлял Фуад. — Пуля, точно — без ошибки! — наведенная в цель, пуля, которой выстрелили, но… которая теряет силу в полете, обессилевшая пуля!»

Касум ловко вел «Москвич» по крутым, с частыми поворотами, горбатым улицам, мощенным булыжником.

«Да, есть еще что построить в нашем Баку…» — думал Фуад, глядя отсюда, сверху, на спускающиеся амфитеатром к морю кварталы города.

Итак, очень скоро, возможно даже, через несколько дней, он станет одним из немногих в республике, кто будет вершить здесь, в ее столице, градостроительные дела. На девяносто девять процентов вопрос решен. И если сегодня вечером он толково выступит… А он уж постарается! Это он может…

Разумеется, благоприятное решение вопроса не явится следствием лишь этого его выступления. Таков логический итог всего его трудового пути. Он шел к вершине в течение многих лет — упорно, по ступеням, шаг за шагом, преодолевая один рубеж за другим. Новое назначение — оценка, которую дают его делам, знаниям, энергии, организаторским способностям.

Еще в юности, будучи студентом, Фуад мечтал преобразить родной Баку. Часто, шагая под утро через весь город к себе домой после ночи, проведенной у Аси в Баилове, он строил фантастические планы, мысленно разрушал целые кварталы и на их месте возводил новые дома — современные, светлые, уникальные, с широкими проспектами, радующими глаз площадями, зелеными скверами. Верил: он сделает Баку самым — вы понимаете, самым-самым! — красивым из всех городов мира! Не одним из… а единственным красивейшим на земном шаре. Разве по идее такое невозможно?

И вот наконец, кажется, он получает возможность, право воплотить свои мечты, претворить планы в действительность, разумеется с определенными коррективами и поправками, вытекающими из обстоятельств, от него не зависящих.

«Моя самая большая победа в жизни, — думал Фуад. — Но как странно… Я не испытываю никакой радости. Удовлетворение — да, но радости не чувствую. Не чувствую себя счастливым! Почему так? Ведь сбылась мечта моей жизни! Почему? Почему?!»

Нелли встретила его любезной и безнадежно холодной улыбкой:

— Ахмед Назарович просил, чтобы вы, как придете, заглянули к нему, Фуад Курбанович.

«Очень ей идет это зеленое платье», — еще раз отметил про себя Фуад, входя в кабинет Ахмеда Назара.

Тот уныло поведал ему о результатах своего визита в Совет Министров. Разумеется, ни одного вопроса он там не решил. Не смог. Фуаду показалось, что Ахмед Назар уже и сам понимает, где зарыта собака, чувствует свою некомпетентность, бессилие, бездарность и мало-помалу начинает догадываться: дело не в том, что его брат Ашраф отстранен от должности, просто время его, Ахмеда Назара, и вообще ахмедов Назаров, прошло. Не то нынче время! Другое! Других!

Когда Фуад выходил из кабинета, Ахмед Назар спросил:

— Был на похоронах? А я не успел. Бедный Фуад Салахлы… Хотя… все там будем.

Фуад прошел к себе. Расчеты, сделанные Сабиром, уже лежали у него на столе. Он просмотрел их, подписал.

Михаил Моисеевич принес отпечатанный на машинке текст его вечернего выступления. Фуад начал читать:

«Дорогие товарищи, сегодня у нас очень радостный день!..»

Вспомнил, что эти слова он говорил уже сегодня — на банкете, обращаясь к членам немецкой делегации. Вспомнил также, что на похоронах сказал совсем противоположное: «Сегодня у нас очень печальный день». Взял ручку, вычеркнул первую фразу.

Текст был написан хорошо, со знанием дела. Михаил Моисеевич, как всегда, оказался на высоте. За сорок лет работы в управлении он прекрасно усвоил — кто где что и как должен сказать. Те, кому приходилось слушать выступления Ахмеда Назара, написанные Михаилом Моисеевичем, удивлялись уму оратора.

Фуад заглянул в свой рабочий блокнот, сделал несколько телефонных звонков, решил кое-какие вопросы. Нерешенные дела перенес на завтра, на другие дни. Вычеркнул то, что было сделано сегодня.

В блокноте остались невычеркнутыми три пункта: встреча с самим собой, родители, Рейхан.

Сев в машину, Фуад сказал:

— Едем к моим, Касум. Отец приболел. — Когда машина тронулась, спросил: — Как сын? Как чувствует себя? Температура упала?

Пусть Касум не думает, что он забыл.

Касум обрадовался:

— Спасибо большое, Фуад-гардаш. Сегодня мальчику — тьфу, тьфу, не сглазить бы! — получше. Вчера я врача привез, он посмотрел, послушал, выписал лекарство. Спасибо. И вам желаю быть всегда здоровым.

Машина остановилась у ворот дома, где жили его родители, где некогда жил он сам.