Дальше на нашем пути мы встретили очень гладкую поверхность; ветер, постоянно дувший в этом узком проливе, спрессовал или смел снег.

Мы беззаботно ехали какое-то время, как вдруг у выступающего скалистого мыса на юго-восточной оконечности Нортумберленда мои собаки, залившись лаем, пустилась что есть мочи вперед и, прежде чем миссис Пири и я пришли в себя от изумления, упряжка обогнула скалы и примчала нас на ледяное подножие к снежной деревне эскимосов.

Не успели сани остановиться, как нас окружили жители; среди них мы увидели некоторых людей с мыса Йорка, посещавших нас, Икву с семейством и незнакомых нам туземцев. В это место их привлекли тюлени и открытая вода. Большое количество замерзших тюленьих туш, лежавших около домов и на льду, служило доказательством того, что охота была удачной. Было 10 часов вечера, но еще светло, когда мы въехали в это поселение; сильный ветер дул из Китового пролива, завывая среди утесов и сохраняя свои силы для полыньи.

Татара, довольно-таки симпатичный молодой туземец, гостивший зимой у Красной скалы и живший теперь здесь со своей женой, отцом и матерью, братом и женой брата, предоставил свой снежный иглу, самый большой в деревне, в распоряжение «капитансоака» (начальника) и его «куна» (жены); ветер усиливался с каждой минутой и поэтому мы с радостью приняли столь гостеприимное предложение.

Наш отдых в этом иглу, однако, не был ни приятным, ни освежающим. Миссис Пири страдала от окружающей ее обстановки, а я был еще не уверен в туземцах и немного подозрителен по отношению к ним, помня, что прошлой осенью, одолжив купленных собак на один день бывшему собственнику, я их больше не увидел. Из-за этого я просыпался при каждом звуке, доносившемся от моей упряжки, привязанной на дворе, и часто выходил и смотрел на собак.

При свете солнца, поднявшегося над утесами после непродолжительного полуночного заката, Китовый пролив между нами и Нетиулюме на материке, по ту сторону его, представлял собой кружащуюся массу золотых брызг. Снег внутреннего ледяного покрова, сметаемый с больших ледников у вершины залива Инглфилда, несся вдоль пролива мимо нас и опускался в открытую северную воду. Даже эскимосы покачивали головами и сомневались в возможности путешествия при этой ослепляющей метели. Нам не зачем было торопиться, и мы пробыли в этой деревне до 10 часов утра. Ветер утих, и мы поехали на запад, вдоль южного берега острова Нортумберленд, к постоянному поселению Кит, находящемуся на расстоянии около 5 миль отсюда. Нас сопровождали все жители снежной деревни – мужчины, женщины и дети. Наше шествие – мужчины по бокам и сзади саней, женщины позади их, старики и дети в самом хвосте – напоминало мне отъезд цирка из маленького городка в сопровождении благодарных поклонников.

В Ките мы встретили Ангодоблао, прозванного нами Собачьим Боссом: когда мы впервые познакомились с ним, он владел тремя великолепными эскимосскими собаками, выдрессированными для борьбы с белым медведем, проворными и сильными, как волки, однако, по-видимому, ласковыми. Здесь мы нашли также Маготайю, или, как мы его называли, Актера. Эти два человека жили в каменной и торфяной хижинах, засыпанных теперь снегом и защищенных длинным узким снежным входом. Жилища были построены на небольшой покатой площадке, около 100 футов над уровнем приливов, рядом с довольно большим ледником.

Подарки – очки с дымчатыми стеклами мужчинам, иглы женщинам, сухари всем многочисленным детям – окончательно сдружили нас с туземцами, и вскоре я купил трех прекрасных медвежьих собак у Ангодоблао, и большой запас моржового мяса для наших собак у Актера.

Через час после нашего прибытия на ледяное подножие у Кита, хлыст Кайо весело щелкал, и мы быстро мчались к югу по замерзшей поверхности Китового пролива, по прямой линии к Нетиулюме. Верный Иква следовал за нами с упряжкой молодых собак, а Джибсон с грузом мяса и остальными туземцами отправился по направлению к снежной деревне, в обратный путь к Красной скале. Через четыре с половиной часа мы въехали на ледяное подножие бухты Бардена, на берегу которой находятся дома Нетиулюме.

Зоркие глаза туземцев увидели нас задолго до нашего прибытия, и все население вышло нам навстречу. Мы нашли здесь около сорока туземцев, среди которых были, кроме постоянных обитателей этой местности, несколько эскимосов, идущих с мыса Йорка к дому Красной скалы; также здесь остановились несколько человек, возвращавшихся от Красной скалы на юг. Среди последних были Талакотиа, мой «почтальон», Кессу, вдова с сыном и Ахейю со своей маленькой женой. Кроме того, мы встретили старого Аротоксоа, или «Горация Грили», и его жену «Сару Гамп».

Мне из этих туземцев больше всего был интересен Мерктосар – одноглазый охотник на медведей; о его подвигах рассказывал каждый эскимос, посещавший Красную скалу. Сам Мерктосар, имевший старое ружье, в зарядах для которого он, конечно, нуждался, и живший на расстоянии всего лишь одного дня санного пути от нас, никогда не был в нашем доме и не просил кого-либо купить у нас боеприпасы. Любопытно было увидеть этого охотника и узнать, считал ли он белого человека своим соперником, или просто был слишком независимым, чтобы обращаться к чужакам. По наружности он показался мне очень безобидным; черные длинные волосы висели в беспорядке над его единственным глазом.

Вскоре я был в самых лучших отношениях с ним и без труда сторговал двух собак из его знаменитой медвежьей своры. Мерктосар на первый взгляд мог показаться человеком недалеким, он все время ходил, как полусонный, и я подумал, что земляки, вероятно, сильно преувеличили его подвиги; тот факт, что он не удосужился приехать к Красной скале, я приписал врожденной лености. Но когда я познакомился с ним поближе, то понял, что его единственный глаз видит из-за своей вуали черных волос лучше, чем два глаза кого бы то ни было другого. И когда я видел тот же самый глаз горящим и сверкающим, а каждый нерв и фибр его тела дрожащим от едва сдерживаемого возбуждения при звуке поющей веревки гарпуна с громадным моржом, бьющимся на конце ее, я легко представил себе Мерктосара в единоборстве с его избранной дичью, «тигром севера» – белым медведем.