Вадим хмуро молчал. Да, истина крылась в многословье старого хитреца, но открыл-то он её не всю. Не всю! Вроде бы всё гладко, но чего-то явно не договаривает этот старый бес. Чего же? Вадим смотрел на посадника и ждал, когда тот коснётся самого больного места. Но посадник отвернулся от князя, подошёл к очагу, подбросил в него несколько сухих поленцев, пошвырял щипцами угли, раздул огонь и, полюбовавшись на игру вспыхнувшего пламени, повернулся к предводителю ратников.

– И нынче, - как бы спохватившись, со вздохом заговорил посадник, и Вадим застыл, почуяв, что разговор приобретает особую остроту, - и нынче, я думаю, невозможно заставить Рюрика подчиняться тебе!
– медленно и тяжело проговорил Гостомысл и, предупредительно подняв руку в сторону вскочившего Вадима, хмуро добавил: - Тем более что они разгадали твоё заклинание.

Вадим задохнулся от злости.

– Это… всё ты!
– хрипло проговорил он.
– Ты!
– закричал он с нарастающей силой в голосе, но Гостомысл решительно перебил его.

– Не я, а ты!
– крикнул он, схватившись снова за сердце.
– Ты никак понять не можешь, что привели мы в этот раз, - неожиданно голос его ослаб из-за острой боли в груди, - силу, которая не чета тем, прежним, запомни это!
– предупредил он и снова, не дав Вадиму возразить, глухо, превозмогая боль, заговорил: - В этом наша первая беда. Ведь те жили сами по себе, а эти… - он поднял указательный палец левой руки вверх и погрозил им Вадиму, - а эти с нашим людом скрепляются! Ну, а что вы с Рюриком друг другу кланяться не хотите, - горько вздохнув, изрёк Гостомысл, - и, как я чую, никогда не захотите, в сем наша другая беда!
– Он передохнул немного, взглядом умоляя Вадима не мешать, подождать чуть-чуть и дать ему договорить, и, когда тот чудом повиновался, хрипло продолжил: - И в том, что вы оба с Рюриком зело молодые, зело крепкие головою и телом - со-пер-ни-ки, - в сём наша третья беда!
– Вадим хотел было возразить, но Гостомысл, словно разгоняя перед собой невидимую пелену, помахал левой рукой в разные стороны, не дал ему ничего сказать и снова тихо молвил: - Вы никогда друг другу ни в чём не уступите, и кто из вас кого опередит, один Святовит ведает!

Он поднял обе руки вверх, обращаясь к божеству, и тяжело вздохнул, зная, что новгородский князь не сразу переварит сказанную им правду.

Вадим вскочил и метнулся к выходу. У самой двери светлицы князь остановился, оглянулся на Гостомысла и хотел было что-то ему сказать, но посадник вдруг быстрым суровым взглядом приковал его к порогу, и князь не посмел ослушаться.

– Боле меня, старика, в дела Рюриковы не впутывай!
– грозно прошептал он.
– И людей моих своим шатанием не прельщай!
– тихо, но строго наказал Гостомысл и отвернулся от разгорячённого князя.

Вадим быстро оценил всё и, стоя у порога светлицы, вдруг угрожающе проговорил:

– Об одном прошу, старейшина: не мешай мне, коль чего заподозришь. Не мешай!

Гостомысл вздрогнул, с гримасой ужаса на лице обернулся к князю и не смог произнести в ответ ни звука. Резкая боль пронзила грудь, и посадник вновь схватился за сердце.

– Я Словении!
– как будто издалека услышал он голос Вадима.
– И дозволь мне до конца испить свою чашу!

Князь рванул на себя тяжёлую дверь светлицы и быстро вышел.

Гостомысл безнадёжно махнул рукой вслед ушедшему, горько вздохнул, согнулся в три погибели и мрачно задумался.

Вадим стрелой слетел с крыльца дома посадника и пересёк просторный двор. Меховая сустуга на князе широко развевалась, длинные полы трепал сырой холодный ветер, но Вадим не замечал ни холода, ни сырости. Отворив рывком калитку, он едва не сшиб с ног известного новгородского волхва-кудесника, которому, наверное, было не меньше ста лет, но держался этот мудрый словенский жрец ещё прямо, был седоголов и длиннобород. Уступить бы дорогу Ведуну, не лететь бы буйным ветром навстречу, но зло кипело так бурно в душе новгородского князя, что даже заветы, усвоенные с детства, о почитании мудрой старости не приостановили его бега.

Ведун посторонился, уловил безумство взгляда новгородского князя и прошептал ему вслед:

– Идёть, словно леший, а душа горить, яко огонь! Совы… правду, ведаю, глаголили…

Вадим убежал, не слыша Ведунова пророчества, а кудесник неторопливо переступил порог Гостомысловой светлицы.

– Доброго тебе духа, новгородский владыка!
– старческим голосом произнёс он и поклонился главе объединённых словен.

– А-а!
– хрипло протянул новгородский посадник, тяжело разгибая спину и поднимаясь навстречу кудеснику.
– Ведун, глашатай судьбы, идёт!
– с грустной улыбкой поприветствовал он волхва и с трудом договорил: - А я только что хотел послать за тобой. Учуял ты мой зов.
– Пряча усталость и превозмогая боль, всё ещё державшуюся в груди, Гостомысл подошёл к старцу и печально проговорил: - Что молвишь, мой мудрый советник?

Он обнял старика и усадил рядом на широкую беседу за стол.

– Цежи отведаешь? Али киселька гречишного?
– Гостомысл подвинул Ведуну два глиняных блюда. Старик поклонился благодарно, осторожно взял в руки блюдо с гречишным киселём, отпил немного и проницательно оглядел посадника.

– Что-то ты не бойкой нонче, - нерешительно произнёс кудесник, но Гостомысл махнул рукой.

– Бывает! Поведай лучше, с чем пришёл, - попросил посадник и подсел поближе к Ведуну.
– Сказывай, о чём душа болит!

– Поведаю тебе совиную бойню, - неторопливо проговорил волхв и отпил ещё немного киселя.

– Что-о?
– недоверчиво протянул Гостомысл и уставился на Ведуна.
– Ты молви суть, а не… совиную бойню, - заторопил он его, поглаживая правой рукой грудь.

– Не гори, яко шарлахе!
– предупредительно остановил старик посадника, настороженно наблюдая за беспокойными его руками.

Гостомысл, морщась от скованности в груди, засмеялся.

– Сколь красных красок ты ведаешь!
– удивлённо воскликнул он.
– И со всякими меня равняешь!
– снисходительно заметил посадник.