«Положение человека может быть трагическим, но положение общества не должно быть таким», — провозглашает Сноу.

Чуткий художник, пытливый наблюдатель жизни своего общества, Сноу остро ощущает, что «в королевстве датском» отнюдь не все в порядке. Он по-своему объясняет все сильнее назревающий духовный кризис западного мира. Он дает какие-то свои рецепты лечения этой болезни. Конечно, — мы, советские люди, по-другому понимаем болезни капитализма, считаем их неизлечимыми и предвидим другое их развитие — мы верим в иной путь, который изберет себе человечество в будущем. Но познакомиться с идеями и творчеством столь крупного писателя и деятеля культуры современной Англии будет небезынтересно для наших читателей.

Это тем более так, что Чарльз Сноу — один из самых честных, полных чувства ответственности художников и мыслителей западного мира, писатель-гуманист, человек, который искренне хочет содействовать идее мирного сосуществования государств с разным общественным строем, развитию взаимопонимания между Востоком и Западом. Это тем более так, что Чарльз Сноу показал себя другом нашей страны, другом нашей советской литературы и делает много для того, чтобы ознакомить с ее достижениями своих соотечественников.

Когда Том Орбэлл пригласил меня пообедать в свой клуб, я полагал, что буду его единственным гостем. Однако, встретив меня, — он ждал возле будки швейцара, пока я подымался по ступеням крыльца, — он первым долгом озабоченно сообщил мне заговорщицким шепотом:

— Видите ли, я хочу познакомить вас с одной особой. Вы не возражаете?

Том был крупный, еще молодой человек, хорошо подбитый жирком, под которым угадывались, однако, широкая кость и крепкие мускулы. Ему не было еще и тридцати, но он уже начал лысеть. Лицо у него было гладкое, свежее, улыбка приветливая, открытая, с ехидцей, подчас любезная и чуть заискивающая. Поздоровался он со мной радушно, слова приветствия звучали искренне, и выражение лица было дружелюбное, но большие голубые глаза смотрели настороженно и недоверчиво.

Он говорил мне о своей гостье:

— Видите ли, это молодая дама. И знаете, Люис, она совсем недурна собой.

Я и забыл, что этот клуб, как и многие другие лондонские клубы в пятидесятых годах, стал допускать женщин обедать в своих стенах. Слушая его, я ни на минуту не сомневался в том, что приглашен сюда с какой-то определенной целью, но с какой именно, догадаться пока не мог.

— Вы правда ничего не имеете против? — настойчиво спрашивал Том, пока я снимал пальто. — Не возражаете?

Энергично расправив мощные плечи, он повел меня в читальню. Это была длинная комната, мрачная и пустая. Несмотря на то что за окнами стоял теплый сентябрьский вечер и во всех каминах пылал огонь, из нее, казалось, пахнуло сыростью. У одного из каминов в дальнем конце комнаты сидела пара — мужчина и женщина, в руках у них были журналы в глянцевитых обложках. Возле другого, опершись о каминную полку, стояла молодая женщина в красном свитере и черной юбке. Обращаясь к ней, Том Орбэлл с нарочитой бодростью воскликнул:

— Вот и мы!

Он представил меня. Ее звали Лаура Говард. Том сказал правду — она была прехорошенькая. У нее было сужающееся книзу личико, ясные серые глаза, движения решительные и в то же время грациозные. Том усадил нас в кресла по обе стороны камина, заказал виски и коктейль, плюхнулся на диван между нами. «Вот и мы!» — повторил он тоном человека, твердо решившего хорошо выпить в этот вечер в приятной компании.

Он продолжал болтать, осыпал нас обоих комплиментами и пустил в ход все свое остроумие, всю свою жизнерадостность, чтобы создать непринужденную атмосферу.

Я взглянул на Лауру. Ясно одно, подумал я, она была поражена не меньше моего, узнав, что обедает не наедине с Томом Орбэллом, точно так же поражена и еще больше этим недовольна.

— Когда же вы снова к нам соберетесь? — обратился Том ко мне, щедро отхлебнув виски. — Право, нам очень вас не хватает.

Под «нами» он подразумевал один из колледжей Кембриджа, членом совета которого я состоял до войны. У меня до сих пор сохранилось там много друзей (включая моего брата Мартина — тоже члена совета), и обычно два или три раза в год я ездил туда повидаться с ними. Во время одного из таких посещений я и познакомился с Томом, который тогда только что защитил диссертацию и получил звание кандидата исторических наук. У него была репутация молодого человека весьма одаренного, и я слышал от своих старых друзей, что придется-таки избрать его в члены совета. В должный момент избрание это состоялось, насколько я помню, в 1949 году, то есть за четыре года до настоящего обеда в клубе.