Шрифт:
И все точно скрывается изъ глазъ. Бродитъ у рки милый призракъ, задумчивый и блдный. Шелеститъ рка молодыми ракитами, играютъ волны, и вся эта казарменная жизнь, тусклая и злая, потонула въ золотистыхъ волнахъ…
Немного погодя, Аркадій Иванычъ встаетъ, вшаетъ осторожно гитару и долго еще бродитъ изъ угла въ уголъ. Потомъ онъ раздвается и ложится…
Ночью его разбудилъ глухой стукъ о ставень. Часы показывали двнадцать. Никита храплъ на нарахъ. Въ печк погасло, и втеръ въ труб наигрывалъ тише. Стукъ повторился.
— Никита!.. — зоветъ Аркадій Иванычъ.
Сторожъ шевелится.
— Никита!
Никита медленно встаетъ, чешется и бурчитъ въ сторону печки:
— Погасла, жидъ-те изломай…
— Тамъ стучатъ, Никита…
— Гд?
— Тамъ… На улиц…
Никита лниво встаетъ съ наръ, отчаянно зваетъ и ворчитъ:
— Кого это лшій даетъ? Таскаются люди по ночамъ…
Онъ уходитъ, и слышно, какъ онъ на двор съ кмъ-то кричитъ. Минуту спустя онъ входитъ и говоритъ совершенно спокойно:
— Прохора на седьмомъ придавило…
Аркадій Иванычъ вскакиваетъ съ постели и растерянно глядитъ на Никиту. А тотъ зваетъ, кладетъ на печь полнья и комментируетъ:
— И всегда это на седьмомъ больше…
— Кто приходилъ? — спрашиваетъ Аркадій Иванычъ.
— Ванька Рыжій…
— Отчего ты не позвалъ его ко мн въ казарму?
— А я думалъ, васъ нечего безпокоить… Задавило, такъ не вернешь…
Аркадій Иванычъ злится, онъ готовъ избить Никиту, но молча надваетъ сапоги, куртку и говоритъ сурово:
— Въ которой казарм жилъ Прохоръ?
— У старателей…
— Запри за мной дверь…
Штейгеръ выходитъ на улицу. Страшная темень, какъ чернила, залила рудникъ. Лсъ рычалъ близко, чувствовалось его влажное дыханіе, но глазъ не видлъ его. Аркадій Иванычъ отлично зналъ вс тропинки на рудник, вс шурфы и шахты. Онъ увренно двинулся впередъ, однако тотчасъ же сбился и долго искалъ дорогу къ казарм старателей.
Идти нужно было съ полверсты. Всматриваясь впередъ въ густой и жуткій мракъ, Аркадій Иванычъ думалъ, что шахта номеръ седьмой всегда считалась опасной. Въ ней было много штрековъ, крпи мстами сгнили; зато руда здсь считалась хорошей, и люди охотно лзли въ эту шахту, Аркадій Иванычъ не разъ просилъ горнаго смотрителя хорошенько укрпить опасныя мста въ шахт. Смотритель смялся, хлопалъ его по плечу, называлъ почему-то «либераломъ», но шахты такъ и не укрпилъ. Въ прошломъ году въ шахт задавило одного на смерть, другому отдавило ноги, а нын вотъ опять Прохоръ…
Аркадій Иванычъ идетъ впередъ, и въ памяти его встаетъ высокій, рябой мужикъ, котораго на рудник звали просто Прохоромъ. Рабочій былъ смирный, трезвый и была у него гд-то семья. Каждый мсяцъ, бывало, Прохоръ заходилъ къ Аркадію Иванычу и просилъ его сдлать надпись на конверт, въ которомъ онъ отправлялъ жен деньги. И штейгеръ помнитъ, какъ онъ, съ какимъ-то особеннымъ удовольствіемъ, писалъ Прохору адресъ красивымъ почеркомъ. И Прохоръ, обыкновенно, говорилъ ему просто:
— Благодаримъ покорно…
Потомъ Аркадію Иванычу пришло въ голову, что рабочій даетъ больше, чмъ получаетъ. Скверная, старая истина… Ну, почему, напримръ, нтъ на рудник хоть фельдшера? До завода тридцать верстъ, дорога адская, болотами да кочками… И куда теперь въ эту темень? И кажется рудникъ заброшеннымъ островомъ, гд роются сотни людей подъ землей… И блаженъ тотъ, кто уцлетъ… Скверная, несовершенная, мерзкая жизнь! Выжимаютъ изъ человка вс соки и швыряютъ его на дорогу, какъ тряпку… Омерзительная жизнь! Когда на рудникъ прізжаетъ на тройк управляющій, Аркадія Иваныча всегда почему-то охватываетъ злость, и ему хочется каждый разъ сказать какую-нибудь дерзость. Наглый, самодовольный инженеръ… Толстая піявка, грузно всосавшаяся въ жизнь… Что ему за дло до другихъ, когда самому даютъ восемь тысячъ жалованья? Что ему, когда сотни людей смотрятъ ему въ лицо, какъ собаки, и ждутъ чего-нибудь человческаго? Разв этотъ мундирный гиппопотамъ можетъ что-нибудь чувствовать? Нтъ, надо бжать изъ этого проклятаго мста, гд людей считаютъ гораздо ниже бездушнаго куска руды!..
Вдали вдругъ блеснулъ огонь. Немного погодя, Аркадій Иванычъ дошелъ до казармы старателей, щупалъ скобку и отворилъ дверь.
Въ казарм было человкъ восемь рабочихъ. Вс они лежали на нарахъ и, видимо, спали. Маленькая тусклая лампочка стояла на окн, чадила и бросала въ мракъ рыжее пятно. Одинъ рабочій поднялъ голову и привсталъ на нарахъ.
— Здравствуйте… — сказалъ Аркадій Иванычъ.
— Пожалуйте…
— Чего у васъ? Говорятъ, несчастіе?..
Рабочій почесалъ спину и проговорилъ:
— Прохора на седьмомъ стукнуло…
— Чмъ?
— Да породой… Обвалилась малость.
— Живъ?
— Живъ…
— Гд онъ?
— А вонъ лежитъ…
Рабочій показалъ на человка, неподвижно лежавшаго у стны. Онъ казался спящимъ и былъ прикрытъ азямомъ. Штейгеръ взялъ лампочку и поднесъ ее къ самому лицу спящаго.
— Что, Прохоръ? Не спишь?
Прохоръ открылъ глаза. Лицо его было мертвенно-блдно и казалось срымъ. Глаза смотрли тускло.
— Ушибло, Аркадій Иванычъ… — прохриплъ онъ.