— Не горюй, брат. Мы с ними еще поквитаемся. Отдохни немного, поешь: проголодался небось с дороги.

— Не могу. Кусок в горле застрянет. Позор-то какой!

— Ничего, успокойся… Эй, — крикнул хозяин своим домочадцам, — сготовьте что-нибудь для чавуша. Да поживее!

Но чавуш даже не притронулся к еде. На все настояния хозяина твердил одно:

— Не могу терпеть такой позор!

Как только остальные жандармы перекусили, эфе вскочил на ноги:

— Я понимаю твои чувства, брат. Сейчас мы отправимся в погоню.

Он вооружился, и через несколько мгновений они были уже в пути. Впереди мчались Хасан-чавуш и Ахмед-эфе, сзади пятеро жандармов. Словно кузнечные мехи, раздувались бока лошадей.

Уже начинало смеркаться. Тени вытянулись. Возле какой-то речки чавуш чуть поотстал, и, когда Ахмед остановился, разом грянул залп из шести ружей. Покачнувшись, эфе свалился наземь. Голова у него раскололась: в нее попали три пули. Там на берегу и осталось лежать его тело. А Хасан и пятеро жандармов, даже не взглянув на мертвеца, подобрали его богато отделанное ружье и направили лошадей в сторону Одемиша.

В тот день по приказу правительства были убиты все разбойники, что спустились на равнину. В измирском правительственном доме расстреляли юрюка Османа-эфе, в бергамском правительственном доме — Бакырлы-эфе вместе с его нукерами, в Айдыне — Беспалого Араба. Правительство было недовольно, что эти разбойники, хоть и спустились на равнину, оружие оставили при себе, нукеров не распустили. Разбоем они, правда, не занимались, но вели себя как маленькие князьки, нередко бросая вызов правительственной власти. Потому-то и решено было расправиться с ними.

Черная весть об убийстве Ахмеда-эфе пришла в Айасурат лишь на следующий день. Хатче, жена Ахмеда, горько рыдала, рвала на себе волосы, причитая:

— Предупреждала я тебя, мой эфе: «Не доверяй османцам!» Да не послушался ты меня!

Покойника принесли в Айасурат, предали тело земле. Но долго еще убивалась Хатче, оплакивая своего мужа.

Мехмед рос. И каждый божий день слышал о подлом, вероломном убийстве отца. В его ушах не умолкал голос матери: «Предупреждала я тебя, мой эфе: „Не води дружбу с османцами!“ Не послушался ты, вот и попал к ним в ловушку! Сгубили они тебя, бесхитростного!»

Мехмед окончил начальную школу. Год-другой поучился в одемишском медресе, затем ушел оттуда, стал вольным человеком.

Самым близким другом Ахмеда-эфе был Хаджи-эшкийа, человек уже пожилой, — маленький, смуглый, сухощавый, со впалыми щеками. Эфе всегда укрывался у него в трудные времена. После предательского убийства Ахмеда-эфе Хаджи взял Мехмеда под свое покровительство, заменив ему родного отца. Только они двое — Хатче и Хаджи-эшкийа — и продолжали долгие годы скорбеть по эфе, славили его йигитство и благородство. Изо дня в день Хаджи пел одну нескончаемую песнь — об Ахмеде и постигшей его страшной беде.

Однажды — уже после того, как Мехмед ушел из медресе, — Хаджи обнял его и сказал:

— Сынок! Ты ведь не какая-нибудь шушера-мушера: твой отец — Чакырджалы Ахмед-эфе. И если тебе перепало от него хоть немного отваги и мужества, ты вырастешь настоящим львом. Большому озеру зной не страшен. У йигита всегда пуля в ружье. И на твоей улице будет праздник. — Подвел к нему лихого коня, протянул «маузер». Мехмед поцеловал ему руку.

— Спасибо тебе, дядя. Спасибо. Ты ведь укрывал моего отца. А теперь… Будь отец жив, и он поступил бы так же, верно, дядя?

— Верно, сынок. Из львенка — так уж самой природой установлено — вырастает лев.

Мехмед сел на коня, ружье на колени положил, а сам все любуется: конь белого цвета, красоты необыкновенной, да и ружье хорошо, ничего не скажешь, загляденье просто.

Поскакал по одемишской равнине — в сторону гор. Увидел одинокую сосну, остановился. Пять пуль выпустил — и хоть бы одна в ствол угодила.

Погладил ложе ружья, призадумался: «Отец в медную монетку попадал, а я в здоровенное дерево не могу. Как же мне научиться стрелять?»

Глаз, прицел, мушка. Мехмед поднял «маузер», направил его на воробья, но стрелять не стал, только дослал патрон в патронник и помчался домой.

Дверь отворила сама мать, она радостно улыбалась. Мехмед бросился ей на шею, затем подвел ее к коню.

— Да сопутствует тебе удача! — благословила его мать. — Хороший конь?

— Чудесный, — ответил Мехмед. — Мчится как ветер.

Хатче взяла в руки ружье, покрутила.

— Прекрасная вещь. Ты уже пробовал стрелять?

— Пробовал. В дерево. Да только промахнулся. Но ружье — чудо. И очень удобное.