Мужчина обернулся:

– В чем дело?

– Как уже было сказано, Вильям Сандберг.

Он протянул вперед открытую ладонь и явно ждал, что с ним поздороваются по-настоящему и представятся. Мужчина посмотрел на него. А потом пожал Вильяму руку, и хотя, судя по его глазам, не имел ни малейшего желания называть себя, в конце концов сдался.

– Да, – сказал он. – Извини меня. – А потом добавил: – Коннорс. Генерал Коннорс.

У генерала Коннорса имелось также имя, но в его жизни существовало довольно много проблем, неприятных для него, и оно было одной из них.

Он вырос в маленьком городке на британском западном побережье, в рабочей среде, где безработица и преступность не считались чем-то из ряда вон выходящими, а скорее были естественной частью повседневной жизни. В результате моральность или аморальность тех или иных поступков оценивалась довольно своеобразным образом, и, пока еда стояла на столе, а квартплата вносилась регулярно, имевшее деньги незначительное меньшинство само решало, как с этим обстояло дело.

Детство Коннорса было хуже не придумаешь. И достаточно рано он понял две истины: во-первых, что важнейшей человеческой чертой является способность везде чувствовать себя как рыба в воде, а во-вторых, что она у него полностью отсутствует.

Коннорс постоянно отставал на шаг. Он ненавидел, когда на вид незыблемые структуры изменялись вокруг него. Когда кто-то по соседству, еще неделю назад считавшийся королем, вдруг становился изгоем и когда друзья и союзники могли повернуться против кого-то и перейти на сторону противника быстрее, чем ты успевал сообразить, что таковая существует. Еще задолго до того, как пойти в школу, он стал отдаляться от остальных, старался избегать друзей, не вступал в банды и группировки. В течение долгого времени его травили и обвиняли в гомосексуальных наклонностях, что, естественно, считалось гораздо худшим преступлением, чем мелкие и даже крупные кражи, совершаемые его ровесниками.

А в довершение всего Коннорс любил школу. Он понимал математику, даже когда она становилась абстрактной и странной, и в отдельных случаях (немногочисленных, как ему самому казалось) даже превосходил знаниями собственных учителей. Он любил правила и логические схемы, и, когда товарищи избивали его в школьном дворе без явной причины, эта любовь только усиливалась.

В шестнадцать лет впервые соприкоснувшись с армией, он решил, что она могла бы подарить ему именно тот порядок, которого он так страстно желал. Здесь у каждого не только имелось свое четко определенное звание, но оно также было обозначено у всех на одежде, причем во всех возможных местах, не вызывая ничьей иронии. Все изменения выглядели предсказуемыми и шли почти исключительно по возрастающей. А ситуация, когда, проснувшись в одно прекрасное утро, ты мог узнать из слухов, что некий майор стал новым командиром полка, а его друзья всю ночь избивали его предшественника за какие-то старые грехи, просто не укладывалась в голове.

Коннорс нашел свой дом.

И впервые в жизни, просыпаясь по утрам, чувствовал себя хорошо.

Армия оказалась идеальным местом для него и позволила полностью раскрыться всем его талантам. Он стал мастером по части применения и извлечения пользы из всех существующих правил и схем и скоро сделал их своими собственными, развил, усовершенствовал, создал новые. К пятидесяти годам Коннорс был не каким-то безымянным выходцем из рабочей семьи, а одним из самых значимых стратегов британской армии. Мало кто лучше его мог придумать различные сценарии хаоса и беспорядка, а потом создать правила, как с ними бороться. Он надзирал за учениями, сочинял инструкции, и все, начиная от властных структур, военных и промышленных организаций и заканчивая еще черт знает кем, хотели иметь его под рукой, если грянет гром.

Коннорс просто-напросто научился восстанавливать порядок в случае возникновения хаоса. Ему звонили, когда все могло полететь к черту.

И сейчас он сидел со сценарием, который никто никогда не смог бы придумать заранее.

Впервые за долгое время как бы стал ребенком снова.

И в глубине души боялся за свою жизнь.

Коннорс прижал синюю пластиковую шайбу к маленькой коробочке на стене и дождался, пока дверь с шипящим звуком отошла в сторону.

По широкому коридору из железа и бетона он добрался до вестибюля с низким потолком и довольно примитивными синими креслами и подошел к двойной двери с торцевой стены. Снова использовал свой электронный ключ. И она тоже открылись с шипящим звуком.

Комната за ней имела круглую форму. Посередине нее стоял большой стол для совещаний столь же идеальной круглой формы, а также пустые стулья и бутылки с водой в ожидании встреч, уже давно ставших редким явлением и столь же давно не требовавших такого большого пространства.

На единственной прямой стене комнаты бок о бок висели гигантские мониторы со светодиодной подсветкой. Как обычно, они представлялись слишком яркими для глаз человека, только вошедшего внутрь, и Коннорс прищурился при виде пробегавших по ним непрерывным потоком цифр.

Перед экранами стоял мужчина в темной военной униформе. Он не повернулся, когда Коннорс вошел, и, даже когда тот направился к нему по синтетическому ковровому покрытию, просто стоял и смотрел на меняющиеся картинки. Пока Коннорс не остановился прямо перед ним.

– Мы знаем, как он попал в Берлин, – сказал этот человек наконец.

Ах, черт. Когда Франкен посмотрел вверх и встретился взглядом с Коннорсом, по его глазам можно было понять, что он не спал несколько дней.

– Он угнал грузовик на бензозаправке. Мы нашли его с пустым баком около Инсбрука, машину забрали и уничтожили. Затем, по словам свидетеля, его подвезли на красной «Тойоте Рав-4».