Внешне оно выглядело вроде бы вполне традиционно, было написано на электрической пишущей машинке, имело характерные помятости от ее вальцов по краям и лежало в коричнево-желтом стандартном конверте с его именем на лицевой стороне. Но на нем отсутствовал почтовый штемпель. И это могло означать только одно. Письмо пришло к нему по внутренней почте, пожалуй, даже от кого-то в том же здании, хотя такой вариант выглядел менее вероятным.

Ведь при мысли о его незначительных размерах, независимо от секретности дела, гораздо проще было прийти к нему и, понизив голос, рассказать где и когда. Однако оно в любом случае появилось из его родной МИ-6.

И надо признать, это обрадовало Коннорса. И пусть послание состояло всего из одного короткого предложения, его вполне хватило, чтобы он ощутил себя частью чего-то ужасно важного и интересного, то есть пережил то чувство, которое, честно говоря, рассчитывал испытывать гораздо чаще, когда его брали на работу полгода назад. Что-то происходило, и его не оставили в стороне.

Без четверти шесть он надел пальто.

Спустился вниз по шатким скрипучим лестницам, вышел наружу через потайную дверь и направился по улице к телефонной будке перед закрытым пабом по другую сторону площади Беркли. Все согласно инструкциям из письма.

И сейчас он стоял в ней и ждал, в то время как капли конденсата скатывались вниз по стеклам с внутренней стороны, соревнуясь с ручейками дождя, сбегавшими по ним снаружи.

Перед ним висел массивный холодный телефонный аппарат.

Сырость медленно забиралась ему под пальто.

А секундная стрелка на его часах еле двигалась к цифре «двенадцать».

Но все-таки миновала ее.

Десять секунд седьмого. Двадцать. Но ему никто не звонил.

Тридцать секунд.

Черт. Неужели он неправильно понял содержание письма?

Или это ловушка, и он просто засветился?

Может, кто-то засек его, когда он выходил из подъезда? Например, стоял в темноте, и он не заметил слежки? Пожалуй. Это обескуражило Коннорса, но он попытался взять себя в руки и прикинуть, как ему действовать дальше. Честно говоря, он же не мог знать, а вдруг кто-нибудь стоит с противоположной стороны улицы с телеобъективом и фиксирует на пленку все его действия? Возможно, готовится следовать за ним, когда он в конце концов уберется отсюда. Или задумал что-то еще похуже?

Коннорс не успел закончить эту мысль, когда почувствовал какое-то движение снаружи, и, резко обернувшись, увидел испещренное морщинами лицо за стеклом напротив себя.

Мужчина, стоявший там, буравил Коннорса взглядом.

Он не слышал, что сказал незнакомец, шум дождя, осеннего ветра и большого города заглушал все иные звуки, пробивавшиеся внутрь сквозь узкие щели, но, судя по движению губ, тот, вне всякого сомнения, произнес его имя.

И Коннорс кивнул в знак подтверждения.

А потом незнакомец открыл дверь и кивком предложить ему шагнуть в темноту.

Коннорс был не готов к такому повороту событий, ставшему для него неприятным сюрпризом, но подчинился приказу и, выйдя навстречу осенней прохладе, сквозь ливень поспешил к краю тротуара и ожидавшему их там автомобилю с дипломатическими номерами. Мужчина все время держался позади него и, когда Коннорс сел на заднее сиденье, расположился рядом и закрыл за ними дверцу.

Он представился как Франкен.

А потом кивком приказал водителю трогаться, они влились в общий поток машин, и с того момента для Коннорса началась новая жизнь.

Коннорс несколько дней пребывал в состоянии душевного коллапса.

То, что он узнал, не могло быть правдой.

Но в любом случае было.

«Почему я?» – спрашивал он себя. Почему именно на его долю выпало узнать это?

Его будни состояли из теоретических разговоров о теоретических сценариях, о не имевшей к нему никакого отношения действительности, отфильтрованной через стрекотание пишущих машинок и телексных аппаратов. И даже если это никоим образом не означало, что он ничего не знал о ней как таковой (особенно когда его теоретические модели были постоянными буднями для дипломатов, военных и агентов, работавших в различных частях мира, о чем он прекрасно знал), там вполне обходились без него. Он просто-напросто существовал отдельно от действительности и именно поэтому сохранял свежий взгляд и эффективность и мог находить решения, которые не несли отпечаток кратковременной перспективы или паники или не становились результатом избытка адреналина в крови.

И он хотел, чтобы именно так все и продолжалось для него далее. Он был теоретиком.

И все равно оказался на дорогостоящем ужине в отдельном кабинете отеля «Ритц», с хрустальной люстрой и тяжелыми гардинами и с такими толстыми коврами, что, сними он с себя ботинки, сомневался, найдет ли их снова. И он сидел там с накрахмаленной салфеткой на коленях и дичью на тарелке и с незнакомым мужчиной прямо напротив него. А тот говорил тихо и рассказывал о вещах, которые не могли оставить Коннорса равнодушным.