Анит задел совесть присяжных, и те быстро умолкают: кому это надо - из присяжного вдруг стать обвиняемым?

– Даже со сцены Дионисова театра обращался он к тысячам!
– гремит Анит.
– Дивитесь - как это так? Я вам скажу. Другу своему, поэту Эврипиду, он вбил в голову, чтобы он защищал в стихах рабов и боролся за равные права женщин с мужчинами!

Не дожидаясь, чтоб из рядов, где снова заваривалось беспокойство, поднялись новые выкрики, он быстро закончил:

– Славно бы выглядели Афины, если бы мы поставили во главе государства женщину, а сами, свободные граждане, принялись бы мыть ноги рабам!

Представление, что на месте Анита могла бы стоять какая-нибудь красавица, а сам он мыл бы ноги рабам, вызвало у неимущих взрыв веселого хохота. Разошедшись, орали:

– Слава Сократу!

Рабовладельцы - а их тут было немало - по настоянию Ликона взялись перекрикивать их:

– Позор ему! Позор!

Анит, ободренный успехом у богачей, которые наконец-то тоже раскачались, живо продолжал:

– Сократ видит зло в том, что люди, стоящие ныне во главе общины, имеют собственный дом и приличную одежду. Он, видимо, хочет, чтобы они жили как рабы! Ходили босиком и питались семечками, как он сам!

Язвительность, которой он рассчитывал рассмешить присяжных, сыграла лишь частично. Многие вдруг вспомнили, в каком притворстве живет Анит, как меняет он и одежду свою, и обращение, как он всякий раз принимает другое обличье в зависимости от того, идет ли раздавать нищенскую похлебку, или в совет, или принимает друзей в своем доме...

Анит моментально почувствовал это и отреагировал мгновенно:

– Сократ лицемерно заявляет: "Знаю, что ничего не знаю". Это разошлось по всем Афинам, но он знает, он один знает, каким должен быть справедливый человек и справедливый правитель! Ему одному ведомо, каким должно быть совершенное государство, и это он внушает своим ученикам. Сократ требует, чтоб во главе государства стоял любитель размышлять! Так, может, философ? Может, он сам?!
– В тишину, наступившую после этих слов, Анит кинул вопрос:

– Что же предлагает он вам взамен нашего величайшего достижения, нашей неограниченной свободы?
– Он повысил голос.
– Ложную свободу, стесненную тем, что Сократ называет добровольной дисциплиной, которая якобы избавляет от духовного рабства!

Сократ повернулся к нему. Посмотрел прямо в его глаза - глаза ящерицы. Анит занервничал. Отвел взгляд. Перенес его с Сократа на присяжных - и вдруг его охватило отвратительное ощущение, будто в рядах перед ним сидят Сократы, Сократы, сотни Сократов...

Его прошиб пот. Он хотел еще многое сказать, но решил поскорее закончить.

– Мужи афинские! Вы слышали обвинение Мелета, Ликона и мое, и каждое из них в отдельности изобличает Сократа. Но перед нами три обвинения, и в совокупности они доказывают, насколько больше вреда принесли Афинам собеседования Сократа, чем пользы. Вы сами решите, умышленно или неумышленно вырывал он Афины из-под нашего влияния, чтобы подчинить их влиянию своему. Вам предстоит решить дело, важнейшее для нашего государства, - великое дело.

Один из захмелевших смельчаков встрепенулся.

– О славный Анит! Великий демагог!
– Но тут же пафос его сменился доверительным тоном.
– Слышь, братец, коли это такое уж трудное дельце, как ты говоришь, не кажется ли тебе, что три обола за него мало? Может, дашь по пяти?

Со всех сторон подхватили:

– Да и пяти-то мало за такую работенку! Прибавь! Прибавь!

– Молчи, ребята! Прикуси язык!
– уговаривал крикунов один из таких же голодных.
– Не то в жизни вас не пустят к кормушке!

По знаку архонта судебные служители закричали:

– Тихо там! Тихо!

И стали пробираться к беспокойным.

Однако захмелевший присяжный - хотя видел он двух Анитов сразу, причем куда явственнее, чем обвинители - двух Сократов, тем не менее устремил взор куда надо и, приложив ладони рупором ко рту, гаркнул:

– Ну как, Анитик, прибавишь? Или казна-то уже совсем пуста?!

Голос смельчака потонул в буре криков, смеха, брани, которую архонт утихомирил только угрозой очистить скамьи, откуда неслись дерзкие выкрики.

Эпизод этот был крайне неприятен Аниту. В словах наглецов ему слышался голос Сократа. И слови эти показывали, до чего дошло разложение всякого порядка в Афинах, и еще они убедили его в том, что он правильно решился на такой суд. Скорее кончать!

Он поднял руки:

– Именем олимпийских богов и установлений предков я тоже обвиняю Сократа! Он виновен в том, что не признает богов, чтимых в Афинах, вводит новые божества, совращает молодежь и подрывает могущество государства!

5