– Услышь нас!
– подхватили голоса.

И стихли. Словно ждали - отзовется Аполлон, пошлет какое-то знамение... Но только триера все покачивалась на волнах, да стекали с весел тяжелые, соленые слезы.

– О Аполлон, Лучник, бьющий без промаха, пошли же свою стрелу в его темницу!
– опять, но еще более страстно вскричала Нефеле.
– Разбей чашу с ядом!

Тиндарей сказал трезвым тоном:

– Это было бы его божественным долгом.
– Затем спросил: - Аполлон любит солнце, а в темнице - темно; скажи, Нефеле, не минуют ли эту темницу взгляд его и стрела?

Сраженная этими словами в разгаре своего экстаза, Нефеле прошептала:

– Насмехайся! Но гляди - больно уж расплясался твой язык! Как бы и тебе не пришлось отведать яду!

– Что ты, милая Нефеле! Я недостоин равной с ним чести и славы. Единственное, что есть у меня общего с Сократом, - это молодость.

Тиндарей обвил свою талию рукой Анаксибии и сам ее обнял.

– Он учит людей, как надо жить. Добродетели можно научиться, говорит он. Не глядит он на звезды, не заглядывает в загробный мир. Живи, человек, здесь, на земле, и старайся достичь блага. Но ведь этого же хотим и мы, молодые!

Диомед дружески улыбнулся Тиндарею:

– Ты - его человек, как и я.

– Став опасным для Анита и ему подобных, перевернувших демократию вверх ногами, он, сам молодой, стал защитником нашей молодости. Стало быть, за нас он и умирает.

Теперь, когда до смерти Сократа было ровно столько, сколько их кораблю до берегов Аттики, они думали о приговоренном с возрастающим стеснением в груди.

Ветер вздувал брюха парусов, гребцы размеренно погружали в волны длинные весла, резким движением вырывая их обратно.

Триера полетела, перестала качаться. Словно ножом рассекала море. Корпус ее чуть заметно вибрировал.

Лежавшие под палубой почувствовали эту перемену. Анаксибия тихонько заплакала.

– Что с тобой, мышка моя?

– Очень быстро плывем...

9

Беседовали, попивая вино, что принес раб Платона. Сократ уже знал, что Кебет и Симмий ничего не добились у архонта. Он потягивал вино, давая время языку просмаковать каждый глоточек.

– Я не все еще вам завещал, - медленно заговорил он; поколебался, но все же продолжал: - Осталась еще моя боль, дорогие.

Друзья молчали.

Он улыбнулся:

– Не угадаете ли - какая?

В их представлении возникла смертоносная триера - черная птица с могучими крылами, окрашенная в цвет крови, летит к материнской гавани...

– Так вы не знаете, что это за боль, - не знаете вы, самые близкие мне?

Они и теперь не отвечали, не осмеливаясь открыть, о чем они думают. Тогда он сказал:

– Одна лишь боль достойна человека - боль от сознания, что он не достиг того, чего хотел достичь.

– И это говоришь ты, Сократ?
– удивился Критон.
– Самой малой из твоих заслуг достаточно, чтобы испытывать удовлетворение и гордость.

– Молодежь называет тебя отцом мышления, - поспешил вставить Аполлодор.

Сократ раскинул руки:

– Ах вы мои неразумные, добрые мои, не утешайте меня, не уклоняйтесь. Отчего же мне больно? Коснитесь этого!

– Нет ничего, что могло бы причинить тебе боль!
– вскричал Аполлодор.

– Я тоже был молод, как ты, - возразил Сократ.
– Долго, долго - почти до сего дня. Смотрел только вперед. Но - сами знаете - пора мне теперь оглянуться, взвесить труд, исполненный за полвека. Чем оценить его? Тем ли, что обо мне говорят? Или тем, что я сам когда говорил? Я беспощаден к другим - так мне ли щадить себя самого, словно какого-нибудь недоросля? Клянусь псом - не хотел бы я так уйти!

Критон обнял старого друга:

– Чем ты терзаешь себя, брат? Чем терзаешь нас?

– Правдой, - ответил Сократ.
– И если правду о себе не выскажу я - ее выскажут другие. И кто знает, как они ее исказят!

– С этим нельзя не согласиться.
– Критон крепче прижал к себе Сократа.
– Но не спеши завещать. Подожди - сначала дай нам поговорить о другом, более неотложном.

Сократ пропустил это мимо ушей. Не в силах он был откладывать долее то, что лежало у него на душе.

– Взгляните, мои дорогие, - вы ведь кровь от крови моей, - какова же моя жатва? Я всегда считал, что добродетели можно научиться. Так ли это? Вы отвечаете - так. На что я столь часто напирал? На то, что знание делает человека справедливым. Так ли это? Вы отвечаете - так. Еще со времен Перикла я вместе с первыми софистами способствовал тому, что в Афинах пустило корни более глубокое просвещение. Многие из вас, моих учеников, сами стали учителями. В том, что Афины слывут матерью искусств и наук, есть и ваша, и моя, пускай скромная, заслуга. Но - так ли это?