— Мы не знаем, каким образом тебе удалось узнать о заговоре. Но с большим интересом послушали бы твою версию? — Префект, кажется, оправился от первого шока.

Думай, Белка, прежде, чем сказать. С одной стороны, это твой реальный шанс на спасение: тебя не обвинят в убийстве почитаемого человека. С другой — ты не нужен живым, и наверняка уже есть распоряжение о твоей ликвидации. Что поддержать: официальную версию или рассказать правду? Если расскажу правду, то убьют по-тихому, если поддержу самого цезаря, то могу надеяться хотя бы на какое-то продолжение.

— Я подслушал разговор Фаустины и Авла Магерия, когда готовился к бою. Мной было принято решение: во что бы то ни стало умереть за своего императора.

— Похвально. Но почему же ты тогда убежал?

— Я думал, что цезарь простит меня.

— Тогда почему ты не мог подумать, что император выкупит тебя у хозяина и даст вольную, подписанную его рукой?

— Это слишком трудная задача для человека, у которого одна извилина в голове, и то от шлема мирмиллона.

— Что-то заставляет меня усомниться в его тупости. — Голос подал пристав и тут же нервно и громко стал чесать под мышками.

— Хм. Мне жаль, но я должен расстроить тебя, гладиатор. — Префект выгнул тонкие брови. — Ты обвиняешься в бегстве от своего хозяина.

— Но тогда пусть хозяин и решает, что со мной делать!

— Он не может принять решения, ибо был обвинен в заговоре и благополучно казнен. Все имущество Скавра конфисковано в пользу государства, а значит, суд над тобой и над всеми, кто переступит черту закона, будем вершить мы — представители государственной власти. Тебе известно, какое наказание должен нести беглый раб?

— Распятие. В лучшем случае вверх ногами.

— Правильно. Ты просишь, как я понимаю, мягкого приговора? Ну что ж, я, принимая во внимание твой подвиг и благодарность цезаря, приговариваю тебя к выступлению на арене в празднование сатурналий. Правда, не могу позволить тебе сражаться в доспехах мирмиллона — это, сам понимаешь, было бы уже слишком. Ты выйдешь на арену грегарием и будешь противостоять хищным животным. Могу напомнить, кто такой грегарий. Преступник, приговоренный к смертной казни через распятие, которому гуманным правосудием позорная экзекуция заменена выступлением на арене. У тебя шанс, дорогой Белка. Ведь даже грегарий может получить помилование или даже рудий при условии, конечно, блестящего выступления.

— Но это же фарс, господин префект! У меня нет ни малейшего шанса. Грегарий слишком плохо вооружен и вдобавок участвует в массовых сражениях, где на смену убитым хищникам выходят все новые и новые.

— Мы готовы в этом вопросе пойти тебе навстречу. — Префект посмотрел на пристава, тот в ответ кивнул. — Ты выйдешь один на один, но против того хищника, которого мы назначим — как-никак мы имеем дело с героем и спасителем августейшей жизни. Но не заставляй нас тебя уговаривать, и так слишком много поблажек.

— Хорошая экономия средств: показать толпе красивый бой вместо жестокой казни, тем самым явить любовь и признательность.

— У тебя есть какие-то пожелания? Но заранее предупреждаю: тренировочный процесс исключен ввиду того, что в тюрьме свои законы, а их мы все неукоснительно соблюдаем.

— Да. Я хочу лишь попросить проститься с моей женой, бывшей служанкой Фаустины, ее зовут Алорк.

Префект снова посмотрел на пристава; тот, почесав под мышками, кивнул.

— Мы не против. Но опять же хочу предупредить: никаких посылок со стороны Алорк быть не должно: ни еды, ни питья, ни одежды. Питаться будешь с тюремной кухни. Через четверо суток ей будет позволено навещать тебя ежедневно. Что еще?

— Еще. Ну, это так, на всякий случай: как поживают мои договоры по поводу денег, полученных в качестве вознаграждения от бывшего эдила Авла Магерия.

— Они в целости и сохранности. После твоей смерти деньги будут выданы, согласно пунктам, прописанным в документе. Для этого нужно явиться в контору ростовщика в назначенный срок тем, у кого экземпляры бумаг находятся на руках.

— То есть Цетегу и кому-то из префектуры?

— Совершенно верно: Цетегу и мне.

— Тогда у меня все!

— А у нас тем более все. Через двадцать пять дней встретимся в амфитеатре и, я надеюсь, не разочаруемся друг в друге. Проводите арестованного в тюремное помещение.

Префект захлопнул дело и встал из-за стола, всем видом показывая, что скорый, но самый справедливый и гуманный суд окончен.

Меня бросили в подземное помещение, куда не проникали дневные лучи; единственным источником света была масляная лампа по другую сторону решетки, да и то в шагах пяти или шести от моей камеры. Лампа горела тускло и скорее обозначала свечение, нежели действительно освещала хоть что-то. В левом дальнем углу прямо на земляном полу валялась куча старой соломы, еще пахнущая потом и ужасом того, кто находился здесь до меня; в правом около самой решетки нужник — глиняный чан размером с обыкновенное ведро. Я опустился на солому и тут же почувствовал под собой какое-то движение, потом резкий и пронзительный писк — крыса. О, да их тут целое семейство! Крысы перегрызают иногда кожаные ремни, связывающие несчастного. Жаль, что такие вещи происходят только в романах римских сочинителей, декламирующих свои произведения по вечерам скучающим коллегам. Да и в этой тюрьме не ремни, а злые узловатые прутья решеток.