— Я бы тебе советовал освободиться и от служанки.

— Она глупа, как пробка, к тому же плохо говорит по латыни. И потом, чего ради ей на эту тему распространяться?

— Сама она может и не захочет, но могут найтись те, кто поможет с помощью пыточных инструментов.

— Поверь мне: о ней все давным-давно забыли. Я ведь не случайно подобрала ей пару на глазах у всего сборища.

— А сармат?

— Сармат отправлен в гладиаторий Тита Клавдия Скавра. Срок аренды истек. О, поверь, он даже не в курсе событий.

— Он не был со служанкой?

— Конечно нет. С помощью Алорк я подстегнула Белку принять как можно быстрее решение. А дальше они друг друга не видели.

— Я бы на твоем месте избавился и от сармата; когда начинаешь такое дело, нельзя скупиться по мелочам.

— Я пообещала Скавру, что частично верну его собственность. И так расходы огромны: два ауктората, раб-мирмиллон, да еще какой раб!

— Эх, Фаустина. Пока в тебе женщина берет верх над стратегом…

— Зря ты так опасаешься, цезарь.

— Возможно. Не нравится мне твой Иегудиил.

— Мы связаны теперь порукой.

— Но помни: манипулировать тобой он никогда не откажется.

— Как и я им.

— Логично. Я еще раз хочу тебя взять, прежде чем уйти. Покажи мне все свое искусство. Твой рот, он прекрасен и чувственен.

— Я, пожалуй, не буду сохранять жизнь Алорк и Веяну…

И вновь через несколько минут протяжный, надсадный рык откуда-то из самых селезенок. Да, Фаустина действительно очень хорошо знала, чем берут цезарей, если те, конечно, отдают предпочтение женщинам!

Я сидел на террасе, прислонившись к остывшей каменной стене, словно громом пораженный. За считаные секунды вырисовалась абсолютно четкая картина. Мне стало понятно, почему Араб пожертвовал Голубем. Должно было произойти нечто, чтобы все знатные гости повскакивали с мест и высыпали на кровавый песок. Столы стояли подковой, вогнутой частью к сцене. За спинами пирующих находились лучники и пращники — личная охрана цезаря на тот случай, если возникнет опасность. Когда все гости бросились вслед за императором к убитому Голубю, желая наперебой показать, как они потрясены случившимся, стрелки оказались бессильны — не бить же по гостям. Да тут еще и тент рухнул, не без чьей-то, разумеется, помощи. А стрелять в полном мраке тем более никто не рискнет. Не зря Филипп Араб слывет неплохим полководцем. Да, только нечто могло заставить императора сорваться со своего места и рисковать августейшей жизнью. А как он любил Голубя, знали все. Ну, теперь все стало на свои места. Подозрение падает на звездочета; и его находят со свинцовым шариком во рту. Минус один соучастник. Другой, выполнив свою функцию убийцы, найден мертвым где-то на задворках Гадрумета — пытался, наивный, уйти от погони, да не тут-то было. Этим другим, конечно, должен стать я. Но меня никто мертвым не найдет, во всяком случае, в ближайшее время. Или найдет, но только совсем в другом месте.

Со мной все кончено, но есть еще Алорк и Веян. И их нужно попытаться спасти.

Когда носилки с императором скрылись в ночном мраке, я отдернул ткань и вошел в спальню:

— Доброй ночи, Фаустина.

— Ты?!..

— Нет, призрак с того света.

— Ты мертв!..

— А кто сказал, что я жив! Я и в самом деле мертвец, но даже у мертвецов иногда есть права.

— Я буду кри…

Утром прислуга найдет свою хозяйку задушенной в собственной постели. Никто, безусловно, не осмелится вслух высказать подозрения в адрес Филиппа Араба. Но многие вспомнят, как император разобрался с детьми, пусть и незаконными, Гордиана II. Это был жестокий, но очень красивый жест перед тем, как исчезнуть.

Я без труда покинул особняк тем же путем, что и пришел. На сердце как-то полегчало: пусть моя жизнь не стоила больше ломаной монеты, но зато близкие мне люди спасены. Перед тем как осуществить задуманное, я решил попрощаться с Веяном. О том, чтобы увидеть Алорк хотя бы краем глаза, не могло быть и речи. Слишком велик риск, да и добираться до загородной виллы довольно долго: еще в дороге могут перехватить патрульные разъезды. Да и о чем вообще можно думать, если я не знал даже направления!

Обойдя западную часть города по большой дуге, я оказался на юге, где располагались казармы нашего гладиатория. Риск, безусловно, сумасшедший: узнай меня чей-нибудь бодрствующий глаз — проблем не избежать. А возле казарм по ночам жизнь не смолкала: сновали гитоны с подведенными глазами, матроны, закутанные с ног до головы, с взятками для охраны и страдающей от вожделения плотью, проститутки всех мастей и национальностей. Правда, я намеревался обратить это обстоятельство в свою пользу, не зря же я прихватил кое-что из гардероба Фаустины. Темно-синяя стола, скроенная гораздо длиннее роста хозяйки, отороченная пурпуром с золотыми блестками и складчатой оборкой, которая волочилась по земле шлейфом, с широкой каймой на вороте преобразила меня настолько, что ни у кого из охраны не возникло ни малейшего подозрения. Должен признаться еще в одном грехе: перед уходом я взял из кувшина безутешной вдовы несколько горстей золотых монет — ну, не пропадать же добру. Не надо становиться великим звездочетом, чтобы с полной ответственностью заявить, что… Ха, пусть бедного Филиппа подозревают еще и в воровстве, ну, конечно, очень тихо, только между своими. Говорят, что Африка еще со времен Юлия Цезаря считается проклятым местом для римских императоров. Вот и пусть считается.

Септимий и Лукиан едва не запрыгали от радости, увидев на моей ладони в тусклом свете луны золотую монету; редко приходит такая удача. Их даже не смутила широкая, явно не женская ладонь, протянувшая благородный металл.

— Давай, красотка, но недолго. Новенькая, что ли? — Лук хлопнул меня по заду.

— Ну, хоть кивни. — Септимий растянул рот в кривой улыбке.

Я едва сдержался, чтобы не прыснуть, но кивнуть — кивнул. Эх, знал бы Скавр, что творится в его гладиатории по ночам. Думаю, знал. Вот они, кривые каменные ступеньки, выщербленные калцеями гладиаторов. Поднимаюсь на второй этаж. Трогаю дверное кольцо.