– Знаю очень хорошо.

– Он знаменит в киевской церковной администрации тем, что поставил всех на тупик вопросом про пряники.

Хелье засмеялся.

– Вот ты видишь, – сказал Иоанн. – Ты смеешься, а не серьезнишься. Из этого я могу заключить, что вопрос про пряники важен более, чем многие серьезные вопросы.

– А что за вопрос? – спросил Хелье.

– Почему дети не получают пряников, если они поступают не как велит им владыка Ипполит, но по совести? Если перевести это на более … доставательный? … нам язык… нет, не доставательный…

– Доступный, – подсказал Хелье.

– Корректно. Доступны. Если перевести, на более доступный взрослым людям, то вопрос есть так – почему церковная администрация считает, что покупка детской души за пряники – не такой большой грех, чем покупка взрослой души за деньги? То есть, у каждого священнослужителя есть долг наперед администрации. Но ведь есть еще и долг христианина, а он важнее. Думаешь?

– Да ну, – сказал Хелье. – Все это глупости. Просто Илларион сластена и за пряники готов на все.

– Точнейше, – подтвердил Иоанн. – Но ведь пряники, сравнение с другими – очень невинная страсть.

Хелье помрачнел и побледнел. Да, подумал он. Тут он прав. Куда мне до Иллариона, Илларион по сравнению со мною – святой.

– Благослови меня, святой отец, – попросил он.

– Это всегда. Не откажу.

***

Брат Артем перевез Хелье на другой берег Днепра. Обнялись. В дорогу брат Артем дал Хелье краюху хлеба и огурец, хотя дороги-то было полчаса обычным шагом.

– Не очень там, в миру, буйствуй, – наставительно произнес брат Артем. – А как припечет, закручинишься, так всегда пожалуйста к нам. Не обидим. И вот еще что. Игумен велит, чтобы робу-то ты мне отдал, потому ты нам… э…

– Порчу репутацию, – сказал Хелье. – Это он прав.

Тут же на берегу он скинул робу, натянул шерстяную рубаху, купленную в Киеве, и закутался в сленгкаппу. Брат Артем перекрестил его и поехал обратно через Днепр.

Легкий мороз раздражал ноздри. Хелье следовал к Любечу маршевым шагом, напевая какую-то глуповатую песенку, слышанную им в Корсуни. Все дальше и дальше от Каенугарда. С каждым шагом все дальше.

Показался холм с детинцем на вершине. Все как у взрослых, подумал Хелье, детинец вон, стенка, башенки, терем. Церковь еще не управились построить, ну да это не беда, славянские территории велики, поэтому время течет медленнее.

На подходе к холму его окружили всадники – восемь человек. Он схватился было за сверд, но в него целились из трех луков.

– Наконец-то! – сказал Эймунд, спешиваясь. – И как вовремя! Не бойся, здесь тебя никто убивать не будет. Веревку мне.

Один из всадников, наклонившись с седла, протянул ему веревку, но Хелье решил, что как только этот гад, любовник Марии, протянет руку за его, Хелье, свердом, он перережет ему глотку, а дальше – пусть с ним делают, что пожелают.

– Тебя нужно показать князю, – доверительно сказал Эймунд, приближаясь. – А, плотник? Думал ли ты, что такая честь тебе выпадет – сам Князь Новгородский назначит тебе наказание. И в твоих силах облегчить участь свою. Для этого…

– Новгородский? – переспросил Хелье.

– Молчи, подлец. Давай сюда сверд.

Левой рукой Хелье медленно вытащил сверд вместе с ножнами из-за пояса и протянул его Эймунду поммелем. Эймунд передал оружие одному из конников.

– Руки вперед, – сказал он.

Хелье протянул вперед руки, и Эймунд связал ему запястья, а конец веревки намотал на луку своего седла, после чего он стукнул Хелье кулаком в скулу, и сигтунец рухнул на землю.

– Это в счет будущего, – неопределенно произнес Эймунд.

Они было поехали в гору шагом, как вдруг с реки раздался чей-то басовитый голос:

– Ого-го-го-го-гооооо!

Всадники остановились и обернулись. Ладья шла точно поперек течения, явно нацеливаясь на Любеч.

– Посол от Великого Князя к посаднику новгородскому! – раздалось над рекой. – Пленника везу менять, хорла еть!

– Так, – сказал Эймунд. – Ларс, – обратился он к одному из конников. – Скачи за князем, быстро.

Ларс ринулся вверх по склону, к детинцу. Ладья приблизилась, заскочила килем на берег, и Дир в роскошной сленгкаппе выпрыгнул из нее и потянул за веревку связанного Рагнвальда. Эймунд побледнел от ярости.

– Где там наш поляк? – спросил Дир делово. – Меняю его вот на этого… Э! Хелье! Чего это они тебя, заметь, связали?

– Мучители они, – объяснил Хелье. – Смысл жизни у них – мучить людей. Ежели за целый день никого не свяжут – звереть начинают, на людей кидаться.