– Чем же эти трое так вам насолили? – спросил Добрыня, мрачно глядя на связанных, сидящих на полу подростков.

– Сами они – ничем, – ответил родственник. – Они всего лишь орудие подлой греческой власти. Народ не хочет больше греков. Хочет вернуться к вере предков и готов за нее умереть.

Молокосос родился через пятнадцать лет после крещения Руси и о прошлом имел представления самые романтические, что свойственно почти всем недалеким людям, склонным идеализировать невинную радужность или зловещую мрачность никогда не виденного. Добрыня вздохнул.

– Так, стало быть, народ вам двоим и поручил заняться этим делом, как самым ловким его, народа, представителям. Да?

Молокососы вызывающе молчали.

– И что же, по-твоему, происходило во время веры предков? – спросил Добрыня. – Чем тогдашняя жизнь отличалась от нашей?

– Жили все по справедливости, друг друга не обижали, – объяснил друг родственника запальчиво.

Добрыня много повидал на своем веку, но такого положения вещей не видел нигде и никогда. Стало даже интересно.

– По справедливости – это как же? – спросил он.

– Без обмана.

Добрыня усмехнулся. Он-то думал – действительно что-то интересное. А тут – без обмана.

– Без обмана – это хорошо, – протянул он. – Кто ж тебе такое поведал, милый мой?

– Не скажу, – заупрямился друг родственника.

– А если, стало быть, убить Владимира… и кого еще? … Бориса и Ярослава, то опять все будут жить без обмана?

– Да. По справедливости.

– А по отношению к Ярославу это как – справедливо, если вы его убьете?

– Да. Он заслужил.

– Чем же?

– Он будет править вместе с Борисом, когда Владимир умрет.

– Ага. Ну, я понял вас. Вы не любите, когда обманывают.

– Кто ж любит!

– И хотите справедливости.

– Кто ж не хочет!

– Справедливость, – объявил Добрыня, – состоит в том, что Ярослав – посадник князя в Новгороде, и проживает именно там.

– Что ты мелешь! – возмутился родственник. – Старший сын князя – у астеров! Ты нас что, совсем дураками считаешь?

– Да.

– Что – да?

– Считаю. Правит он астерами, и это справедливо. А Новгород – он ох как далеко. Три дня едешь, а все не доедешь. И за четыре дня тоже не доедешь. Ужас, как далеко, – сообщил Добрыня доверительно. – А также справедливость состоит в том, что мать твоя – злая дикая баба. Давно я ее не навещал, но, судя по всему, не изменилась она с тех пор.

– Ты мою мать не трожь! – вскипел родственник. – За оскорбление матери…

Добрыня дал ему по уху. Не очень сильно.

– Щенок безмозглый, – сказал он. – Также справедливость состоит в том, что слова «вера» до крещения на Руси не было.

– Вранье, – отозвался друг родственника. – Подлое вранье.

Добрыня и ему дал по уху.

– Не знаю, кто вам это все рассказал, – добавил он. – Сами вы это не придумали, поскольку своего ума у вас покамест нет, судя по количеству прыщей на рожах. А только ежели без обману, так обманул он вас, тот, кто это придумал. Никогда такого не было. Поняли, щенки? Я старый человек, я до крещения был в стольких битвах, сколько вы, молокососы, дней на свете прожили. И я обманывал, и меня обманывали. Все время. А греки тут не при чем. Греки разные бывают. Поняли? Вижу, что поняли плохо. Что ж, для закрепления понимания придется применить к вам учение телесное. Хоть и положено вас за измену порешить к свиньям, я, справедливость свою верша без обману, по-иному поступлю. Путша!

Вошел Путша – жилистый, лысый, средних лет молодец с ничего не выражающим лицом. Добрыня отвел его в угол и тихо сказал следующее:

– Тот, который пониже ростом. Спустишь с него порты, разложишь, всыплешь ему пять розог моченых, чтобы он почувствовал. Потом разложишь второго, дашь розгу в руки первому, и пусть он ему вделает все двадцать. Если не будет усердствовать, добавь ему за нерадивость сколько захочешь. А когда второй свое получит, первого обратно на пол, и чтобы второй отрок, не щадя сил своих молодых, досыпал недостающие пятнадцать. Понятно?

– Да, – подтвердил Путша.

Приоткрыв дверь, он дал кому-то знак. Появилось ведро с пучком свежих розог. Добрыня вышел. Порки его не интересовали. Он не был по натуре своей жесток.

Выйдя из подвала, а затем из терема, Добрыня некоторое время смотрел на празднество, оценивая пестро разодетую толпу. Особенно ему нравились очень молодые женщины в италийского стиля нарядах. Лето еще не наступило, и наряды были не по сезону. Очень легко одетые, почти девочки эти, в туниках и сандалиях, держались близко к кострам, перебрасываясь нарочито циничными замечаниями, стреляя глазами, и заставляя мужчин постарше тяжело вздыхать. Особенно горестно вздыхали женатые.