Продавщица - девушка с льняными волосами, приятная девушка в салатном коротковатом халате, - равнодушно взглянула на меня, когда я было подошел к ней, чтобы задать мучивший меня вопрос. Счастье, что я вовремя остановился...

Одним словом, шел страшный ливень, когда я снова оказался на улице. Ударил гром, ослепительно сверкнула молния. На Спасской башне далекого города куранты неслышно отбивали 21.00. Из-за угла дома напротив я следил за выходом из кафе. Не стану лгать, я не помню, как этот человек вышел на улицу, как началось, а потом и закончилось преследование, когда подошел он к своему дому - небоскребу из стекла и бетона им. товарища Хрущева. Было темно, шел снег, я едва переставлял ноги, мысли путались; не знаю, как мне удалось не потерять сознание.

Старик, пошаркав ногами по решетке, счищая с подошв налипшую грязь, открыл дверь и скрылся за нею. Спустя несколько секунд я тоже вошел в подъезд, нащупывая в кармане полученный от продавщицы гвоздь. Шаги раздавались этажом выше. По полутемной лестнице я поднимался за ним.

Шаги смолкли. Он стоял на площадке перед своей дверью, доставая из кармана ключи. Заметив квартиру, я отошел в тень. Дверь раскрылась; подонок вошел в прихожую, хлопнув за собой дверью.

Странно, что до самого последнего мгновения я ни разу хорошенько не задумался, как именно выполню свое ужасное намерение. Вот я купил гвоздь и молоток, а как же войти к нему в дом, как приблизиться к этой сволочи на необходимое для удара расстояние?

Стащив с головы шапку, я завернул ее в целлофановый пакет и туго обвязал бечевою. Пошел наверх. Звонка на стене не оказалось. Я постучал, сначала тихо, а затем погромче.

Из-за двери долго никто не отзывался. Только вдруг мне показалось, что он стоит за дверью, с той стороны, в своем темном коридоре, и слушает. Я так и видел его: толстый, в расстегнутом на пузе пиджаке, потный, он слушает и боится, - приник ухом к двери и чешет сквозь рубашку волосатую грудь. Мы долго стояли так - я на лестнице, он в коридоре - и слушали, одинаково и почти одновременно облизывали губы и прикрывали глаза, чтобы лучше слышать. Он первым не выдержал и открыл свою дверь, оказавшуюся почему-то на цепочке.

8

– А чего это у вас дверь на цепочке?
– спросил я.

– А что, нельзя?
– он достал из кармана бутерброд с сыром, откусил половину и сопя задвигал челюстью, глядя на меня исподлобья. Глаза у него были карие, чересчур близко посаженные друг к другу.

– Я вас спрашиваю, вы чего дверь-то на цепочку закрыли?
– снова спросил я.

– А вот просто так, - ответил он.

– Как это "просто так"?

– А вот так, - он рассмеялся, но тут же поперхнулся и закашлялся, плюясь бутербродом мне прямо в лицо.

Я сказал ему следующее:

– Просто так даже кошки не родятся.

И повторил:

– Для чего это вы здесь все двери на цепочки позакрывали? А?

И вытер лицо рукавом, не спуская с него напряженного взгляда.

– Вот прицепился, настырный какой, - выдавил тот сквозь кашель, плюясь и плюясь; даже странно, сколько этого бутерброда смог он запихать в свою пасть за один укус.

– Я вас в последний раз спрашиваю, дрянь вы эдакая: для чего это вы двери на цепочку закрыли?

Он кашлял и плевался, плевался и кашлял. И смотрел на меня как-то угрюмо, как будто с каким-то затаенным недоверием.

– Вам что, замка мало?

Силы мои были на исходе. Чтобы не упасть, мне приходилось держаться за стену.

– Мало, - отрезал он, снова куснул бутерброд и снова закашлял.

Разве это ответ? Сразу видно недалекого человека.

Он кашлял.

– Считаю до трех, - сказал я.
– Ра-аз...

Он начал загибать свои потные пальцы, похожие на сосиски.

– Два-а, - сказал я.

Он загнул второй палец.

– Два с четвертиной...

Он поколебался и чуть согнул третий палец.

– Два с половиной.

Толстяк согнул палец наполовину.

– Два с половиной и четвертиной.

Палец его уже почти касался ладони.

– Ну что, будешь говорить или нет? Я ждать больше не стану. Говори быстро, дрянь! Если не скажешь... А хотя, наплевать. Я, собственно, по другому поводу пришел.

Толстяк облегченно выдохнул и провел рукою по лбу. Видно было, что он уже не на шутку перепугался.

Я молча протянул ему обмотанный бечевою пакет.

9

– Что это?

– Это шапка, - ответил я и вдруг подумал, что лучше бы мне говорить измененным голосом, чтобы он не признал во мне недавнего посетителя своего кафе.

– Примите, пожалуйста, - сказал я измененным голосом.

– Что это у тебя с...
– он не договорил и сосиской указал на свое горло, глядя на меня подозрительно.

– Мутация голоса.

– Угу, - сказал он и обратился к пакету. Впихнув в рот остаток бутерброда, он принялся исследовать пакет: шелестел целлофаном, смотрел на свет, мял, щупал, откусывал кусочек и задумывался, жуя и как-то особенно профессионально цыркая зубом. Я терпеливо ожидал окончания экспертизы.