Камисака была потрясена, когда поняла то, что он молча хотел ей сказать. Потрясение ее было тем более сильным, что именно ее прикосновение заставило его открыться ей. Сердце ее растаяло, и слезы навернулись у нее на глазах. Усилием воли она прогнала их, потому что понимала, что совсем не этого он ждет от нее в ответ. Он может понять ее слезы как знак ее слабости и своего позора.

Она хотела заговорить, но не посмела разбить эту хрупкую ма, которая укутала их своим покрывалом. Она чувствовала, что ее прикосновение сломало барьер, которым он замыкал в себе свою боль.

– Если я вернулся сюда, - прошептал он, - то это значит, что я не мог не вернуться.
– Он закрыл глаза, чтобы лучше чувствовать, как из ее ладони, пальцев, ногтей перетекает в него ее живительная сила.
– В горах произошло убийство. Высоко в горах. Шел дождь. И была кровь.
– Он говорил каким-то тонким и немного гортанным голосом, будто разговаривал во сне.
– Она отлетела от меня, отброшенная пулями. Кровь ее брызнула, как ярость. Всего лишь мгновение она продержалась на обрыве, а потом исчезла в буре... Дождь размочил землю, и начался оползень. Мне удалось ухватиться за дерево. Но я хотел ее спасти.
– Он крепко зажмурил глаза.
– Я хотел ее спасти...

Единственное, что Камисака могла для него сделать, так это прижать его к своей груди и покачивать, как мать качала ее, когда она была ребенком.

– Их нет, что прошли здесь, - запела она.
– Их нет, что прошли здесь, копьями ощетинясь.
– Ее голос невольно дрогнул.
– Есть травы по пояс.

Джейк проснулся с ощущением, что его голова наполнена битым стеклом. Ему снилась Марианна. Будто он находится в неприятно, резко освещенной комнате, лишенной, однако, каких-либо источников света. И будто он совсем голый. В комнате так холодно, что он вынужден постоянно двигаться, чтобы хоть немного согреться. Он уже совсем изнемог, а все не может позволить себе остановиться.

Пол, потолок и три стены затянуты безликой, серой тканью. А четвертая стена целиком из толстого стекла, сквозь которое он видит Марианну. Ведет она себя там совершенно свободно, как дома. Вот она встала с постели, облегчилась, умылась, причесалась. Потом села к столику, написала пару писем, взяла книгу он даже название ее прочел на переплете: "Алиса в Зазеркалье" - и устроилась читать ее в своем любимом кресле. Но все отрывает глаза от страниц, будто ждет кого-то.

Через какое-то время он понял, что она ждет его. Тогда он подбежал к стеклу, прилип к нему носом и стал кричать ей, что он здесь. Голос его отражался от стекла и звучал гулко, как в туннеле. Эхо подхватывало его голос, бросало о стены, разбивая вдребезги. Отголоски множились, сталкивались друг с другом, создавая какофонию.

Марианна не обращала на него никакого внимания.

– Я здесь!
– кричал он ей до хрипоты. И проснулся с ощущением, что его голова наполнена битым стеклом. Горло саднило.

Он застонал, вспоминая попойку с Микио Комото. В дверь постучали. Он сложил футон и крикнул:

– Входите. Я уже встал.

Дверь раздвинулась, и оябун переступил через порог. Чисто выбрит, подтянут. В легких брюках свободного покроя и в полотняной рубашке с короткими рукавами. Его затянутые в таби ноги бесшумно ступали по татами.

Он ухмыльнулся.

– Это ты называешь "встал"?

– Угу, - буркнул Джейк.

Комото протянул ему стакан с жидкостью кроваво-красного цвета.

– Что это?
– спросил Джейк, подозрительно нюхая жидкость.

– Если у тебя сохранилась хотя бы крупица уважения к своему телу, ты это выпьешь.
– Он тряхнул головой.
– Залпом. Иначе нельзя.

И расхохотался, глядя, как Джейк давится, глотая эту адскую смесь.

– Полости тоже прочищает, - объяснил он, заметив, что у Джейка слезы текли не только из глаз, но и из носа.
– Встретимся через двадцать минут, - сказал он, принимая пустой стакан.
– Тоси-сан покажет тебе, где здесь ванная.

По истечении этого времени Джейк чувствовал себя если и не совсем, то, во всяком случае, наполовину человеком. Рубашка с коротким рукавом, которую ему предложили, пришлась впору, но брюки, сшитые на японца, оказались коротковаты.

Они подкрепились рисовыми лепешками и чаем. Скудная трапеза, но никто из них в этот час не мог осилить ничего более существенного. За завтраком Джейк опять вспомнил свой сон и Марианну, умирающую на Цуруги. Мысль, что он начинает ненавидеть Японию, опечалила его.

– Куда мы едем?
– спросил он Комото, когда они шли через лужайку.

– Я пришел к выводу, что в жизни надо иногда встряхнуться, - ответил Комото, открывая дверцу машины и садясь за руль.
– Запутанные проблемы для своего решения требуют творческой атмосферы. Я устал от этого мрачного дома и от этих мрачных разговоров. Поэтому...
– Он вырулил на дорогу.
– Поэтому я предлагаю развлечься.

Под развлечением Микио Комото имел в виду, как скоро понял Джейк, игру в пачинко. Они доехали до Гиндзы и затерялись там среди толп народа и моря красок. Неоновая реклама обрушивалась на них каскадами, текла вдоль улиц, карабкалась в небо.