— О, Господи! — радостно простонал Фима, выслушав условия гуру. — Неужели все разрешится? А я уже думал, мне придется все же обратиться к отцу.

— Чтобы он послал сюда такой же мешок?

Фима засмеялся.

— Именно! А откуда вы знаете?

— Просто предположение. А он послал бы?

Фима пожал плечами.

— Во всяком случае, у него бы не убавилось. Теперь я скажу, чтобы он прислал такой же мешок вам! — Фима засмеялся. — Ну, поменьше! Зачем вам столько? Правда, ведь?

Мы выпили за успех операции и с Фимой. У работы посредника есть свои приятные стороны — выпить можно и с одной, и с другой стороной.

— Отец считает, я ни на что не гожусь, — качая головой, сказал Фима. — То есть хорошо, если бы он так считал — он бы от меня отвязался. Но он так только говорит, а на самом деле он вкладывает в меня все свои надежды.

— Ты что, единственный сын?

— В этом весь ужас! И еще в том, что отец верит только в свою кровь. У него от первого брака две дочери. Потом его жена умерла, и он женился на подруге своих дочерей. Так что мои сводные сестры мне, как матери. Но и мама рожала ему дочь за дочерью — у меня еще три старшие сестры. Ну, уже единоутробные! Не знаю, что там отец пообещал своему богу, но, в конце концов, родился и мальчик — я. Сразу и сын, и — по возрасту — внук: отцу сейчас шестьдесят восемь. Короче, я с рождения был в семье главным баловнем и главным наследником.

— Ну, сестры ведь твои, наверное, замужем?

— Только две старшие. Ну, которые, по отцу, единокровные.

Фима вспомнил что-то и тихонько засмеялся.

— Они обе вышли замуж за парней, которых зовут Хайм. Мы в семье их так и зовем: Хайм Первый и Хайм Второй. Как будто они цари Иудеи! Они, конечно же, все работают с отцом. Хайм Первый руководит… Ну, в общем, ты это знаешь — сеть супермаркетов «Лагуна».

Мне это ничего не говорило, но я важно кивнул: разумеется.

— Так вот, это одно из наших семейных дел. Хайм Второй управляет банком — не самым большим, средним — и инвестиционной компанией.

Отец занимается всем остальным — у него еще портовые сооружения в Хайфе, строительная компания, цементный завод… Я даже не знаю всего, что у нас есть. Но все это держит в своих руках отец! Он везде председатель совета директоров, или генеральный директор, или еще как-нибудь это называется. Оба Хайма — хорошие серьезные ребята. Хм, ребята! Они могли бы быть моими отцами. Ну, сделал бы он их своими наследниками. Они в бизнесе отца уже десятилетия, у каждого по пять-шесть детей. Куда они из семьи денутся? Но нет, отец в родство не верит — только в кровь.

— Как же он отпустил единственного сына в армию? — удивился я. — Вдруг бы тебя убили? Наверное, он мог бы как-нибудь повлиять на этот процесс?

— У нас так не делается! — сказал Фима безо всякой гордости за свою страну, просто констатируя факт. Он в таком же тоне рассказывал и про богатство своей семьи. — Это плохо для меня и уж тем более для него. И для бизнеса, и в Кнессете.

— А он еще и депутат?

— А он еще и депутат.

Кто из конторских ребят сейчас бы не сделал стойку? Вот это объект! Единственный сын влиятельного человека в Израиле и сейчас полностью зависит от тебя! Кто не сделал стойку? Что, надо уточнять? Может быть, именно потому мне люди так много личного и рассказывают. Они считывают с меня какой-то код, который говорит им, что я не обращу их излияния ни против них, ни в свою пользу.

— Мы с отцом — полная противоположность, — продолжал Фима, отхлебнув из пузатой бутылки. Попросить стаканы я не сообразил. — Хотя он со всеми остальными тоже такой же. Он один — правоверный иудей, носит кипу и нас заставляет. Суббота для него — святое! Он уезжает в наш дом под Нета-нией и там целый день ничего не делает. Для него это — пытка! Мой отец ведь ртуть. Знаете такого актера — Луи де Фюнес? Так вот, это мой отец! Даже внешне — точная копия. Для него суббота — не предвидение рая, а картина того, что будет в аду. Он, может, такой правоверный как раз потому, что хочет отстрадать свое на земле. А уж после смерти, наконец, займется делом — там, где нет земных ограничений, в том числе, шаббата!

— Подожди, а вы что, не из Союза приехали? Или он в Израиле так прозрел?

— Это целая история. Моя бабушка — она недавно только умерла, в 94 года — была из Невеля. Это в Белоруссии. Она приехала в Палестину с родителями — ей лет пятнадцать было. Родители, как полагается, социалисты, из Бунда. Его как раз в СССР начали давить, к большевикам они не пошли, а уехали на землю предков строить социализм по-своему. Вот кто в нашей семье был личностью — бабушка! У нее имя очень простецкое было — Малка.

Но зато она и с Бен Гурионом была знакома, а с Голдой Меир они чуть ли не подруги были.

— Так ты уже в третьем поколении израильтянин? — удивился я. — Откуда же у тебя такой хороший язык русский?

Я уже упоминал, Фима говорил по-русски как на родном языке, со всеми современными словечками. Только мелодика была немножко не такая.

— Это бабушка все! Она периодами такими, накатами, верила, что Израиль станет частью России. Ну, когда в 47-м Сталин добился создания еврейского государства, она вообще была уверена, что не сегодня-завтра у нас начнут создавать Красную Армию. Колхозы-то, ну, киббуцы, уже были! Потом Израиль с Советским Союзом ссорились, мирились. Наконец, у нас поняли, что лучше дело иметь с нью-йоркскими евреями, а в России — что лучше поддерживать арабов. Но бабушка всегда была за русских — даже когда порвали дипломатические отношения. Она все время повторяла: «Язык в этой стране будет русский!» У нас в доме нельзя было разговаривать ни на каком другом языке. Даже отцу с ней приходилось говорить по-русски. Все сказки нам читала по-русски, вообще у нее в библиотеке большинство книг русских. Она следила, чтобы мы с сестрами читали книгу за книгой. Благо, заставлять нас не приходилось — мы любили читать. И когда после Горбачева советские евреи повалили к нам потоком, она не могла нарадоваться. Она выписывала все израильские газеты на русском. Хотя читать там нечего — только объявления, как одни евреи хотели бы надуть других.