Театроведка не стала мужу мешать, подскочила с кровати, прикрыла матовые стеклянные двери, отделявшие комнату от прихожей и полезла ко мне. А точнее, сделав знак, чтобы я помалкивал, поманила к себе, дала понять, чтобы я вылезал. Я решил, что в горячке событий она сошла с ума, ведь как раз настало то самое время, когда следует переждать, отсидеться. Но она, не тратя время на объяснения, раскрыла окно и прошептала:

– У нас невысоко, второй этаж. Прости, что так получилось.

Я понял, что мне предлагают прыгать. Прыжок со второго этажа – дело нехитрое для тех, кто этим часто занимается. С земли, если смотреть, то вообще очень низко. Но мне, признаться, стало жутковато, когда я сверху глянул вниз. В свое оправдание замечу, что дом был старого образца с высокими потолками, а под окном ни клумбы, ни газона, и даже не асфальт, а бетон. Разница существенная для тех, кто разбирается. Это я вам, как бывший строитель говорю.

Я медлил с прыжком, надеясь на то, что все еще, может быть, разрешится цивилизованным образом, но тут со звоном разлетелись дверные створки, и в комнату, кряхтя и сопя от напряжения., ввалились наши знакомые – ее обманутый муж и похотливый сосед. Они держали друг друга за горло и продолжали драться, пиная друг друга ногами, стараясь попасть в пах, при этом страшно ругались и плевались.

Сидя на подоконнике, я какое-то время наблюдал за их дракой, а потом они заметили меня и как-то сразу успокоились. И тут я не нашел ничего лучшего, сказал: «Здравствуйте». В моем приветствии не было ни страха, ни подвоха, наверное, поэтому они так же вежливо поздоровались со мной. Затем, посмотрев еще раз на бетонку, я им сказал: «До свидания» и спрыгнул. Спрыгнул и отбил себе пятки. Хорошо еще, что ноги не переломал и головой не стукнулся.

На отбитых пятках, доложу я вам, очень тяжело ходить, практически невозможно. С величайшим трудом добрался я до квартиры Леонида, в которой жил тогда. Всю дорогу меня преследовал какой-то ублюдок, который шел за мной по пятам на расстоянии пяти шагов, время от времени шутил, заговаривал со мной, все ждал и надеялся на то, что я упаду, и он сможет напасть на меня и ограбить. Но я не упал. А может, я и преувеличиваю опасность, может, мне просто показалось, что исходит угроза с его стороны. Леонид, смеясь, сравнивал потом это мое шествие с бегством Наполеона из Москвы.

На следующий день Леонид довез меня на своем горбу, было недалеко, до травмпункта. Там врач, еще до рентгена, взглянув на мои пятки, сказал: «Перелом обеих пяточных костей». Но после рентгена, когда его диагноз не подтвердился, он в справке отказал, мотивируя это тем, что ушиб – это не перелом, поболит и пройдет: «Ну, дам я вам бюллетень. Вам же придется с такими ногами таскаться ко мне каждые три дня на продление. А если у вас хороший начальник, то лучше уж поговорите с ним, чтобы дал за свой счет пару неделек».

Узнав обо всех перипетиях, Скорый со смехом и с легким сердцем разрешил мне лечиться и не ходить в институт. Пожелал скорейшего выздоровления, причем не стал ограничивать во времени.

Пятки у меня посинели, ноги распухли. Ходить я не мог и с неделю, наверное, в туалет и обратно таскали меня то Леонид, то Савелий Трифонович, а то и Фелицата Трифоновна.

Театроведку звали в институте романтическим именем «Обнимающая дерева» (привычка у нее была, – как выпьет лишнего, так обнимет дерево и стоит в таком положении час, два, пока в себя не придет, – я тогда этого не знал); была она гораздо старше меня, начитаннее, могла свободно обсуждать все те постановки в московских театрах, которые казались для меня открытием чего-то нового, да и о режиссерах, об актерах, знала много такого, чего я не знал, но знать хотел.

Она не сказала, что замужем, и поэтому я с легким сердцем принял ее приглашение зайти, попить чайку. А уж там она заставила играть в свои игры, за что, собственно, сама и поплатилась. Долго ходила на лекции в темных солнцезащитных очках, скрывавших синяки под глазами. Со мной не разговаривала, будто бита по моей вине, или, еще хуже того, я сам собственноручно набил ей эти синяки. Я, со своей стороны, к ней тоже не лез ни с претензиями, ни с объяснениями.

Леонид подсмеивался над случившимся и примерно так размышлял на мой счет: «Ой, беда, беда с Димкой, пропадает парень, ни о чем уже и думать не может, как только о том, чтобы с бабой переспать. Надо что-то предпринять». Поделился он своими мыслями с Савелием Трифоновичем и решили они мне помочь. Так сказать, поспособствовать в вопросе познания женщины.

Сразу же, как только я выздоровел, они посадили меня в Волгу ГАЗ-21 и повезли в баню. Четвертым с нами ехал Керя Халуганов. Приехав, мы разделись, но не догола, а до плавок, что мне показалось странным, и когда вошли в зал, то попали в сказку. В сказку Шахерезады из книги «Тысяча и одна ночь». Начать с того, что этот зал, все это огромное помещение, в котором находились лавки, тазики, краны с горячей и холодной водой, душевые кабины, бассейн с проточной ледяной – все это огромное помещение было в сплошном тумане. И мы, погружаясь в эту белую массу, как монеты, брошенные в чашку со сметаной, тихонько, медленно, гуськом идем в парилку. Пахнет березовым веничком, запаренным в кипятке. Туман густой, под ногами скользкая кафельная плитка. Все, как во сне, ощущение такое, что шагаем на месте, а предметы, попадающиеся на глаза, сами по себе выплывают из тумана.

Вдруг до моего слуха донеслось райское пение, пели несколько голосов, женских голосов, пели тихо, но голоса были настолько чистые, что сравнить могу только с ангельскими. В тумане я уже различать стал тела. О, боже правый! Это были женщины. Повсюду ходили молодые, красивые, совершенно голые девицы и, не обращая никакого внимания на нас, тихо пели. Одним словом, вели себя так, как должно быть, ведут себя люди в мирах Горних, о которых сказано, что не будет там плотского хотения, а будут отношения чистые, духовные.