Я столь подробно рассказал о пасеке еще и потому, что придя со станции, мы с Саломеей стали есть мед, специально отобранный у пчел для меня. Мы жевали мягкие вкусные соты, мед поглощали, а воск выплевывали. Мед был необыкновенный, совершенно не густой и не приторный, какой-то жидкий и с кислинкой. Такого меда можно съесть много, мы его много и съели. Потом он прямо на глазах загустевал и становился приторно-сладким, таким, каким все его знают.

Сразу же хочу пояснить на какой стадии развития находились мои с Саломеей отношения на тот момент. Лучшей к тому иллюстрацией, я думаю, послужит разговор, который произошел между нами, сразу же после вкушения меда.

Мы сидели с ней на одной скамейке, но не рядом, а на расстоянии друг от друга. Сидели и разговаривали:

– Ты необыкновенная, – говорил я Саломее, ощущая во рту вкус меда. – Я всю жизнь искал такую, как ты. Можно я буду твоим другом? Твоим лучшим другом?

Она засмеялась и спросила:

– Как это понимать?

– Я хотел сказать… – замялся я и вдруг, неожиданно свернув на другую, опасную дорожку, спросил: – Можно тебя поцеловать?

Саломея, лукаво улыбнулась и поинтересовалась:

– Зачем?

– Не знаю, – смутился я. – Наверное, затем, что ты мне очень нравишься.

– А ты не разочаруешься во мне, если я тебе разрешу? – спросила она очень серьезно и с неподдельным интересом посмотрела на меня.

– Не разочаруюсь. Честное слово. Я столько об этом… – и тут за моей спиной дико вскрикнула кошка, так, будто ей в живот с размаху ударили ногой, обутой в сапог. Я оглянулся, отвлекся на мгновение и потерял нить разговора. – О чем это я? Что я хотел сказать?

– Хотел поцеловать, – напомнила Саломея.

– Да? – удивился я своей смелости и тут же вспомнил, что это правда и что даже уже получено косвенное разрешение. – Да-да, поцеловать. Так ты разрешаешь или нет? Можно?

– Я уже несколько раз намекнула, что можно, а ты все сидишь и разговариваешь. Да и делается это без спроса.

– Как же без спроса? Ведь мы так далеко друг от друга сидим.

– Так подвинься. Честное слово, как маленький.

Я подсел поближе, потянулся губами, но тотчас уточнил:

– Так я целую? Да?

– Нет. Не целуешь. Сидишь и болтаешь.

Наконец я решился. Закрыл глаза, сделал вторую попытку, но лишь только губы мои коснулись ее губ, как она сразу же отстранилась и засмеялась.

– Чего? – испугался я.

– Прости. Мне сделалось очень смешно. У тебя такие красные губы и потом ты так взволнованно дышишь. Мне стало щекотно. Давай, не будем пока целоваться, а займемся чем-нибудь другим.

– Это чем же, например?

– Будем дружить. Ведь ты же сам сказал, что хочешь быть моим другом.

– Да, – без особого энтузиазма согласился я, надеясь все же на то, что строгости эти временные.

Пришло время рассказать о ее дяде, который при первой встрече произвел на меня ужасающее впечатление. Глаза у Андрея Сергеевича были выпученные, как у жабы, гримаса, застывшая на лице, выражала крайнюю степень злобы, эдакую бешеную злобу.

– Ты на его внешность внимания не обращай, это у него болезнь какая-то, – говорила мне Саломея, когда мы вышли прогуляться в яблоневый сад, – это только с виду он страшный, а на самом деле он спокойный и наидобрейший человек. Самый человечный человек.

– Да. Очень трудно отделаться от сложившихся стереотипов. В Голливуде он мог бы с успехом играть злодеев, маньяков, серийных убийц. Есть такое понятие – типаж… Значит, точно, на меня не набросится? – пробовал я шутить.

– Нет. Не набросится, – серьезно уверяла Саломея, – он добрый. Верь мне.

– Тебе поверю, – поставил точку я на этой теме, а про себя подумал: «Как странно устроен мир. Саломея – писаная красавица, а родной дядя – страшилище. Как-то это неприятно и бросает тень на ее идеальный образ».

Мы гуляли по заросшему заброшенному саду, картина была живописная и одновременно ужасающая. Вся земля вокруг, насколько хватало взгляда, была усыпана упавшими плодами и никто не собирал, не убирал их. Одни лишь осы, ежи, да мыши питались всем этим фруктовым изобилием. Птицы клевали только те яблоки, которые висели на ветвях, да к тому же до них не тронутые пернатыми собратьями. На ветвях яблок оставалось немало, но участь они имели незавидную, то есть так же валяться на земле, сгнивать, удобряя собой землю.