«Ладно, что еще Купальская ночь не наступила, — думал Жихарь. — А то бы я тут побегал! Кто бы мне позволил!»

В Купальскую ночь, как известно, природа вовсе не желает знать человека, а хочет пожить по своим законам, многие из которых людям неведомы вовсе и вряд ли когда-нибудь станут ведомы. Правда, отчаянные старушки (жизнь-то, считай, прожита!) осмеливаются забредать в чащу, разыскивая чудесные травы, которые как раз набирают самую силу. Не менее отчаянные безденежные, вроде Жихаря, молодцы тоже лезут сдуру в лес, мысля отыскать цветущий папоротник и найти с помощью Жар-цвета несметные клады. И что любопытно, старушек-травниц лес чаще всего отпускает по чести и с добычей, а молодцев поминай как звали. Лес ведь тот же зверь — не злой и не добрый, а сам по себе. Надо только знать, как ему угодить.

Жихарь знал, поэтому и выбежал в конце концов на крутой скальный речной берег. Звезды уже купали отражения свои в речных волнах, то же самое делал и месяц, напрасно надеясь отмыть пятна и знаки на белом лице.

Светляк-великан на прощание облетел богатырскую голову, помахал крыльями и подался по воздуху назад, в чащу, приманивать на свой мертвенный зеленый свет невесту.

Жихарь лег на краю обрыва и начал всматриваться вдаль. И чем больше всматривался, тем крепче невидимая лапа сжимала и теснила сердце. Напрасно успокаивал он себя, что Невзор — ведомый трус и не осмелится причинить вред грозному волхву. Ах, надо было этому черному нищеброду не последний грош отдавать, а башку развалить, да что уж теперь…

Богатырь почему-то был уверен, что зловещий побирушка поехал вместе с кабатчиком и дружинниками.

Спускаться к реке в темноте было делом немыслимым — голову свернешь запросто, и батюшка бор не поможет, потому что скалы и река не в его ведении. А если применить Медленное Слово да прыгнуть во тьму? Соблазнительно. Только вдруг вместе со славой Жихаря покинули и все чары? Сам пропадешь и старика не выручишь… И веревки нет. Да и место незнакомое…

Жихарь привел наконец колотящееся от бега и тревоги сердце в порядок и прислушался. Вода на порогах шумела по левую руку. Ежели остров Беломора на прежнем месте, до него не так уж далеко, и днем он был бы вполне доступен глазу. Ночи нынче короткие, но и за это время может произойти многое.

Многое и произошло, и речной остров стал доступен глазу еще до рассвета. Багровый всполох взметнулся над рекой, осветив и намытую отмель, и корабельные сосны на острове — стволы их отсюда казались не толще лучинок. Пожар бушевал как раз в самой середине Беломоровых владений, там, где стояла колдовская изба, бывшая внутри гораздо большей, чем снаружи.

Жихарь зарычал и стал кулаками колотить по камням, круша и ломая их в щебенку. По бритым щекам покатились слезы, чего он никак уж от себя не ожидал.

— Ничего, — сказал Жихарь сам себе. — Это он их проучить решил. Может, Будимир ему помогает, — добавил он с сомнением.

И вдруг встал, отошел от обрыва на несколько шагов, разбежался как следует и полетел вниз, на верную погибель.

…То ли наговорный платок помог ему, то ли под скалами, как часто бывает, речные волны нарыли глубокую яму. Богатырь вынырнул, хватая ртом воздух, и поплыл вдоль берега, время от времени цепляясь за невидимые камни. Потом, когда стало возможно, выбрался на берег. Вода стекала с него потоками, только платок, повязанный на шее и таивший в себе озеро Гремучий Вир, по-прежнему оставался сухим.

«Эх, дубину-то я оставил!» — пожалел Жихарь, скача на одной ноге и вытряхивая реку из ушей.

Бежать вдоль берега не пришлось, а пришлось идти шагом, чтобы не переломать ноги между камней. Все равно уже свершилось все, чему положено было свершиться. К острову он вышел вместе с солнцем. Постоял на берегу, поглядел, как дым смешивается с утренним туманом. Потом пошел вброд через протоку.

Сосны остались невредимы, а на поляне среди них чернел скелет Беломоровой избы. И хитрая печь волхва, на которой можно было и еду стряпать, и зелья возгонять, осталась в целости, только покрыта вся была копотью.

Жихарь определил, что случилась здесь большая драка, поскольку тлеющие остатки лавок и табуретов были поломаны и порублены. С черной матицы свисали недогоревшие чучела, которых богатырь так боялся во время своего гостевания у волхва. Огонь должен был уничтожить здесь все подчистую — однако не уничтожил. Может, Беломор смирил его чарами, а может, от жара лопнула бутыль с каким-нибудь вредным для огня зельем.

Среди чучел, привязанный к матице цепями за руки, висел старый Беломор, которого не могли погубить ни змеи-драконы, ни цари-короли, ни чернокнижники-соперники, ни Троянская война. А погубил его, на позор и боль Жихарю, простой кабатчик, самозваный богатырь со своими палачами.

Платье на старике обуглилось, кое-где лоскутами свисала кожа. Когда богатырь снимал своего наставника с матицы, то услышал и понял, что у Беломора все кости переломаны.

— Золото искал, тварь пустоглазая, — сказал Жихарь. — Как же ты, премудрая седая головушка, их до себя допустил, почему они беспрепятственно в избу вошли?

И вдруг понял почему. Потому и вошли, что Беломор, как и жители Столенграда, видел в Невзоре того самого богатыря, которого он, Беломор, снарядил и наладил в дальний путь, которому доверил самое важное дело в мире. Жихарь на всякий случай прижал ухо к обгорелой груди. Но нет, был могучий волхв мертвым, каким был бы на его месте всякий иной человек.