Разве настоящая женщина тридцати пяти лет может ни с того ни с сего признаться мужчине в том, что у нее «никогда и никого»?! Господи, что будет с ней, Мариной, если мама узнает? Она узнает и умрет от горя, и бабушка умрет от горя, и в их преждевременной кончине будет виновата только она сама.

Ужас какой-то.

Дорожка вильнула в заросли бузины, и прямо перед Марининым носом совершенно неожиданно оказались две спины — Вадима и Галки. Марине даже пришлось притормозить, чтобы не уткнуться носом в молодого человека. Вот была бы история. Ревнивая Галка, пожалуй, и физиономию может расцарапать.

— А я тебе говорю, что это она! — громко говорил Вадим.

— Ваденька, этого не может быть! Просто не может быть!

— Да точно она! Ну я-то лучше тебя знаю!

— Ну как, как она могла оказаться здесь?! Ты что, говорил ей, куда поедешь?

— Ты че? С ума сошла? Жена до сих пор думает, что я в этой… как ее, блин… Алуште!

Марина знала, что подслушивать нехорошо — кажется, в последнее время она только и делает, что подслушивает! — и стала ступать осторожно, чтобы услышать еще немного.

— Ну и успокойся! Тебе все показалось.

— Да ничего мне не показалось, я же не безумная баба! Это она. Черт возьми, теперь все расскажет! Что я должен делать?!

— Все равно все узнают! — злым голосом перебила его Галка. — Какая разница, сейчас или когда! Если сейчас, может, это даже и лучше.

— Это тебе лучше! А мне… лучше, чтоб никто, ни одна живая душа!

Тут Галка, обладающая женской интуицией, оглянулась и оказалась нос к носу с Мариной. Та немедленно заулыбалась фальшивой улыбочкой.

— Здрасте, — пробормотала Галка ошалело. Вадим подпрыгнул как ужаленный. Марине показалось, что глаза у него загорелись нехорошим огнем.

Марина перепугалась — вокруг молчал васнецовский лес, казавшийся странно глухим, как будто до человеческого жилья было по меньшей мере километров сорок, — и понесла нечто несусветное:

— Здравствуйте. Можно я… мимо вас пробегу? Я так тороплюсь, у меня еще партия в бильярд, то есть в теннис, Вероника просила не опаздывать, а я решила прогуляться и теперь точно опоздаю. Как вы думаете, она меня дождется или убежит? Я хорошо играю в бильярд, а вы?

— Мы не играем, — отрезал Вадим, разглядывая ее все подозрительней. Кое-как Марина протиснулась мимо них и бросилась вперед. Ушибленная нога не нашла лучшего времени, чтобы полоснуть по всем нервным окончаниям хлесткой — до слез — болью. Преодолевая себя, Марина еще прибавила ходу, а потом оглянулась. Двое стояли на дорожке и смотрели ей вслед.

Струсив, Марина свернула с дорожки и заковыляла к белому санаторному корпусу прямо через заросли бузины и орешника. То ли бузина, то ли орешник оставляли на майке длинные и тонкие белые нити, похожие на слюни. Марина брезгливо отряхивалась. Пожалуй, она тоже «дитя мегаполиса», как Оленька. Нет, лес — это замечательно, но только когда он не оставляет слюней на твоей любимой майке!

В бильярдной Федора Тучкова не было. В помещеньице, прокуренном до такой степени, что даже от стен несло застарелым табачным духом, в густых и душных сигаретных облаках двигались несколько патлатых юнцов, изображающих на лицах пресыщенность и недовольство окружающим миром — в пятнадцать лет почему-то считается шикарным быть пресыщенным и недовольным.

Куда делся Тучков Четвертый?! Куда запропал?

Он может быть где угодно. На процедурах — что там ей думалось про мужчин эпохи Возрождения и геморрой?! На романтической прогулке с Оленькой и ее романтической мамашей. Он может читать газету, пить в баре кофе, дремать на теплой лавочке, играть в шахматы с Генрихом Яновичем. Он может делать все, что ему заблагорассудится, и с чего это она взяла, что вот так, быстро и просто, найдет его и выложит все, что знает, а он станет внимательно и сочувственно ее слушать!

Очень удрученная, Марина проковыляла мимо администраторши, нацелившей на нее остренький нос и вперившей цепкий взгляд, и поднялась по узкой деревянной лестничке.

Из холла доносились какие-то равномерные постукивания, и Марина подумала равнодушно, что кто-то, наверное, вешает в своем номере картину. Для красоты.

Никто не вешал картину — это выяснилось, когда Марина вошла в холл. Федор Тучков Четвертый стоял у нее под дверью и равномерно в нее стучал.

Сердце подпрыгнуло, перекувыркнулось, приземлилось, и оказалось, что приземлилось не на то место, где было раньше. На этом новом месте сердцу было неудобно, оно дергалось и трепыхалось, подгоняя кровь к щекам.

— Вы… ко мне? — глупо спросила Марина, и он оглянулся.

— Мы к вам.

Они помолчали, рассматривая друг друга.

Ему было неловко, что она его «застала». Он стучал уже минут десять, как дурак. Он все хотел остановиться и никак не останавливался, только стучал и думал, где она может быть? Куда делась? Где он теперь должен ее искать?

— Может, мы войдем?

— Ку… да?

— К тебе в номер, разумеется. Можно ко мне, конечно, но ты же шла к себе.

Марина открыла дверь, и Федор Тучков Четвертый галантно пропустил ее вперед.