Федора Тучкова Четвертого нигде не было.

Марина стала осторожно спускаться прямо здесь, где песчаные острова обрушивались из-под ног бесшумной лавиной. До лесенки ей бежать не хотелось. Только бы нога не подвернулась и не зашлась от боли.

На половине спуска она не удержалась, взмахнула руками и с размаху села в песок. Немного проехала в песчаной лавине и оказалась у ног Павлика Лазарева.

— Здрас-сте, — поздоровался Павлик.

Марина снизу вверх смотрела на него. Он не сделал ни одного движения, чтобы помочь ей подняться. Виду него был недовольный, и только, никакого любопытства.

— Поехал на лошадке кататься! — жалостливо сказал кто-то в толпе. — Вот и покатался!

— Жену надо бы найти, — высказался еще кто-то. — Или с кем он тут?

Уже все было ясно, даже по тому, как странно люди молчат или говорят сдавленными «жалостливыми» голосами, все было ясно, а слова только подтвердили догадку, но Марина все-таки спросила:

— А он… что он? Он… вообще-то жив?

— Вообще-то он помер, — нехотя сказал Павлик. — Шею сломал или спину. А может, и то и другое.

И сверху вниз посмотрел на Марину, которая все ковырялась в песке у самых его ног, поправил на носу зеркальные очки и добавил задумчиво:

— Вот подлость какая!

— Да потому что это не развлечение для праздных гуляк-с! Нет-с, не развлечение! Мы же не кельты, которые рождались в седле! Мы не приспособлены, ленивы, неловки! Как можно этого не понимать! Лошадь — животное тонкое, интеллектуальное, непростое!

— Да че же ты говоришь, Иоаныч? Вот у нас в том годе мерин Звонкий повез, стало быть, председателеву тешшу в дальний лес, да и случись тама у них…

— Генрих Янович, разве такое возможно, чтобы лошадь ни с того ни с сего сбросила седока?

Это Федор Тучков спросил, и Марина даже голову не повернула. Он не стал с ней разговаривать, когда она в конце концов пробралась к нему там, на обрыве.

Он просто отвернулся от нее.

Он не сказал ей ни слова.

Он с досадой стряхнул ее руку, когда она взяла его за широкое запястье.

Больше никогда в жизни она не приблизится к нему.

Больше никогда в жизни она не станет на него смотреть.

Больше никогда в жизни она не возьмет его за руку.

— Генрих Янович?

— Да, ты нам ответь, ответь, Иоаныч!

— Ирина Михайловна, почему вы называете деда Иоаныч?

— Дак а как же? Иоаныч и есь!

— Да он Янович! Генрих Янович!

— Вот недослышала я! Как ты говоришь? Яковлеч?

— Вероника, не приставай к Ирине Михайловне! Мне, собственно, решительно все равно, как именно…

— Это же не дикий мустанг! Это обычный… укрощенный жеребец! Почему он вдруг его сбросил?!

— Не знаю, Федор Федорович, ничего не могу толком ответить. Могло быть все, что угодно. Лошадь от испуга или от боли…

— Дак, стало быть, в дальний лес! А тама по веснянке мужики наши волчицу караулили. Волчица-то на Угурь-озеро ушла и щенят увела, а дух ейный, волчий, остался, и вот наш мерин Звонкий…

— Ни испуга, ни боли! Я в двух шагах стоял. Лошадь успокоилась моментально.

— Такое тоже возможно, Федор Федорович! Говорю же, животное непростое, интеллектуальное, не всегда управляемое!

— А неуправляемое, так и нечего скакать! Моду взяли — на лошадях! Ковбои какие! Еще бой быков бы тут устроили! Оленька чуть дух не испустила, когда услышала!

— Это не мода, Элеонора Яковлевна. Это спорт такой.

— Ах, перестаньте, Вероника, что еще за спорт! Подумаешь, скачки с препятствиями!

— Самый лучший спорт — это бег, я всегда говорил. Легкая атлетика…

— …королева спорта, — перебила его Вероника, — это всем известно, Сереженька, вы нам уже сообщали сто тридцать три раза.

Юля невозмутимо дожевала салат и сказала веско:

— Ну это же правда. А правду можно повторять сколько угодно. На то она и правда.

Это глубоко философское замечание заставило всех замолчать. Марина посмотрела на соседей.

Вероника жевала яблоко, ее дед сердито тыкал вилкой в котлету. Бледная Оленька куталась в шаль, хотя в санаторной столовой было душно и пахло «общепитом». Геннадий Иванович рассеянно посвистывал, глядя в сторону. Павлик и его мамаша обедали как ни в чем не бывало — одинаково хлебали борщ и заедали толстыми кусками белого хлеба. Даже уши у них двигались одинаково. Юля с Сережей переглядывались. Федор Тучков — на него Марина посмотрела в последнюю очередь — был мрачен. Дальше стояли два пустых стула, придвинутые друг к другу вплотную.