Криса охватывает внезапный страх.

Нет, Понди этого не сделает. Он же его родной брат. Его плоть и кровь.

Так успокаивает себя Крис, но в сгустившемся полумраке, который воцарился в Зале заседаний, трудно понять по глазам Понди, что тот задумал.

– Крис, все было так просто, – хриплым, словно извиняющимся голосом произносит Понди. – Все, что от тебя требовалось, – не покидать стен квартиры.

Крис мотает головой, он хочет попросить Понди повесить рукоять на место, на стенку, но не может найти слов.

– Так будет лучше для нас всех, – продолжает Понди. – Я больше не могу тебя защищать. Я не могу тебе помочь, раз ты сам себе не хочешь помочь.

Из Крисовых глаз брызжут слезы, ярко блестя в неестественном сумеречном освещении, но он не делает никаких телодвижений, никак не пытается защитить себя или отойти в сторону. Он просто ждет, когда Понди, размахивая рукоятью рубильника, точно бейсбольной битой, приблизится к нему.

Рукоять опускается на череп Криса с таким треском, как будто полено раскололось надвое. Крис отшатывается, из носа у него хлещет кровь. Наткнувшись на стол, он чудом умудряется устоять на ногах. Понди снова замахивается, и на сей раз удар приходится Крису в челюсть.

Крис плашмя валится на столешницу, издавая стоны и хватаясь за подбородок. Он ловит взглядом глаза Понди, таращится на брата, ничего не соображая. Понди тоже смотрит на него и тяжело дышит.

Возле Понди появляется Торни, он протягивает руки. Понди колеблется, но потом послушно передает ему рукоять, надеясь, что тем дело и кончится.

Но в Зале заседаний уже вырвалось на свободу нечто, слишком долго кипевшее под внешне спокойным, вежливым поведении братьев, под наносным слоем доморощенного ритуала и тихой паранойи. Нечто дикое. И грозное.

– Подержите его, кто-нибудь, – велит Торни. Питер с Субо становятся по обе стороны от Криса и, будто угрюмо-беспощадные врачи прежней, еще до изобретения анестезии, эпохи, хватают его за запястья и коленками придавливают к столешнице. Крис отчаянно силится взглянуть на лица Питера и Субо, крутит головой то туда, то сюда, в надежде увидеть жалость и сострадание, но не встречает их. Его братья решили, что пришла пора окончательно расплатиться с ним за все его грехи и прегрешения. Крис протестует, но его слова натыкаются на стену глухоты. Торни поднимает рукоять и со свистом бьет ею Криса в грудь.

Несмотря на силу удара, грудная клетка Криса выдерживает его. Однако после следующего удара одно ребро ломается, лопнув, как сухой бамбуковый ствол. Крис корчится в муках и воет, его страдания слишком ужасны, чтобы выплеснуться в слова.

Торни передает рукоять Сержу.

Тремя быстрыми движениями Серж разбивает Крису челюсть, превращает его нос в кровавое месиво с хрящом посередине, а ударом в брюшину наносит непоправимый ущерб его внутренним органам. Потом передает рукоять Чедвику.

Когда Чедвик заканчивает работу, толстый конец рукояти покрыт густым слоем крови с налипшими волосами, обломками зубов, костей и обрывками кожи.

Теперь очередь Питера. Потом – Субо. Держать Криса уже не нужно. Рукоять рубильника поднимается и опускается, поднимается и опускается, с каждым ударом становясь все кровавее.

Братья вершат свою расправу с сосредоточенно-отстраненным, деловитым видом, передавая друг другу орудие убийства в строгой очередности, так что каждому предоставляется возможность нанести по нескольку ударов. Скоро от их родного брата, их плоти и крови, остается только груда плоти и лужа крови.

Зал заседаний отзывается эхом на влажные, хлюпающие удары рукояти о тело Криса, и, пожалуй, впервые в целом глазе старика проглядывает еще что-то, кроме осуждения.

Жидкие звуки: бульканье далеких голосов, журчанье текущей воды.

Жидкое тепло: жар, вызывающий пот, медленный ток влажного воздуха.

Холодноватая сырость, стекающая по спине и ниже, на ноги.

Что-то мягкое между пальцами – волокнистое, губчатое и прохладное.

В лицо непрерывно брызжет вода.

Слабый запах гари.

А потом – его веки разлипаются – он видит. Подлесок пальмовых кущей. Зеленая тень, местами густая, местами редкая. Прямо над ним, если глядеть сквозь листву, тянется полый тоннель с зазубренными краями, освещаемый лучами призрачно-желтого света, задрапированный лианами и ослепительными вереницами водяных капель. Вот его путь нисхождения. Сеть, оросительные трубы и, наконец, деревья прервали его падение. Ветка за веткой, деревья передавали его земле, сочно шлепая по спине, будто акушерки.