в любое время… ну, проснувшись. Или притворившись, что проснулся. Чтобы ты

знал, что я не сделаю ничего такого, чего ты сам не пожелаешь. Я хотел, чтобы

ты знал… – он запнулся. – Все, забудь, забудь, не надо было мне затевать этот

разговор…

– Я рад, что ты сказал, – тихо проговорил Томми. – Мне было… интересно.

– Что ж, теперь ты знаешь, – Марио отвернулся. – И можешь назвать меня любым

грязным словом. Гей. Гомик. Извращенец. Или еще как-нибудь похлеще.

– Зачем так сразу? – голос задрожал, и Томми отчаянно попытался взять себя в

руки. – Я хотел поговорить об этом… я собирался сказать… я… Выходит, раз я

сам этого хотел, и раз ты тот, кем себя назвал, я, должно быть, тоже такой, да?

Марио метнулся к Томми.

– Ради бога, не говори так, малыш!

Его пальцы отчаянно сомкнулись у Томми на обгоревших плечах, и мальчик

взвизгнул.

– Ай, больно!

Руки Марио соскользнули ему на предплечья.

– Прости, малыш. Ты задел меня за живое – вот и все. О чем ты хочешь

поговорить? Я явно задолжал тебе этот разговор.

– Не знаю. Ни о чем особенном. О многом. Тебе не нравятся… женщины?

– Не особенно. Не в этом смысле. О Господи… – голос Марио звучал сдавленно. –

Я не знаю, что сказать, а Анжело или Папаша могут войти в любую минуту. Я не

пытаюсь увильнуть от твоих вопросов… Клянусь, мы поговорим обо всем, о чем

попросишь. Только не здесь и не сейчас. Но… но ты не сердишься? Я знал, что

ты на меня не настучишь… Но я так себя ненавижу.

Томми, сам не зная почему, снова отвернулся.

– Нет, не сержусь. Просто не понимаю. Мне действительно иногда хочется все

обсудить. И я рад, что это случилось, потому что теперь мы можем поговорить. Я

думал, может, ты… ты хотел, чтобы я притворился, будто ничего не было. Как в

прошлый раз.

Теперь настал черед Марио отворачиваться, и Томми увидел, как щеки его опять

заливаются краской.

– Проклятье, Томми! Я… я снова не знаю, что сказать.

– Марио, ты злился на меня этим утром? Поэтому ничего не получалось?

– Злился на тебя? Господи, нет, малыш, – Марио секунду подумал и добавил: –

Скорее, мне было стыдно. И я вымещал все на тебе.

Он осторожно повернул Томми к себе лицом.

– Все нормально? Ты точно на меня не сердишься? Мы по-прежнему друзья?

Первым порывом Томми было обнять его, но мальчик откуда-то знал, что этого

делать не стоит. Поэтому он просто сказал:

– Конечно. Ты же знаешь.

– Сегодня утром я… я пытался выключить все внутри. Не знаю, наверное, это

каким-то образом оказалось частями одного и того же. Ты понимаешь, о чем я?

Томми медленно кивнул. Он и раньше ловил себя на смутной мысли, что их работа

на аппарате и близость, которую он ощущал с Марио, происходят из одного

внутреннего источника.

– Да, кажется, понимаю.

– Я оплошал, не ты. Ты как раз был в порядке. Что бы ни помогало нам хорошо

работать вместе, а я этому сопротивлялся. Что-то в этом духе. Том… малыш, пообещай мне одну вещь.

– Никому не говорить? И без тебя знаю, глупый!

Марио снова вспыхнул и опустил голову.

– Нет, не то. Другое. Слушай, Том, что бы ни случилось, давай… никогда не

позволим этому мешать нашей работе. Давай… оставлять все чувства внизу. Не

давать им сказываться на полетах. Обещаешь?

Томми не совсем понимал, о чем речь, но взволнованный голос Марио пробирал

до глубины души.

– Конечно, Марио. Я обещаю.

Он не знал, что это короткое, толком не осмысленное обещание уверенно

проведет их через бесчисленные бури.

Их единственное данное друг другу обещание, которое они ни разу не нарушили.

Премьера состоялась в Браунсвилле, штат Техас, в душный влажный жаркий

день. В первом отделении у Томми было с десяток мелких обязанностей: стоя у

подножия лестницы, он придерживал канат для женщины из воздушного балета, уносил с манежа реквизит после номера с дрессированными собаками, держал

кольца и мячи для жонглера... Не обошлось без накладок и ошибок. Двое