туда, их надо в стирку.

Томми принялся возиться рядом с ним, раскладывая по разным кучкам трико, ремни, топы, полотенца и накидки. Марио выудил моток кисеи, которой они

оборачивали запястья, и перематывал его потуже.

– Том, еще кое-что. Сделаешь мне одолжение?

– Конечно, если смогу.

– Тебя будут объявлять как Томми Сантелли, ты знаешь, да? И вот, я, конечно, не

могу просить тебя лгать, но… Если я тебя куда-нибудь с собой возьму – а я могу

– можно я буду представлять тебя так, и пусть все думают, что ты мой младший

брат? Даже если я назову тебя Томми Гарднером, ты не возражай, хорошо?

– Ну… пожалуйста, – озадаченно согласился Томми.

Марио поднял голову. Теперь он снова улыбался.

– Видишь, как серьезно я воспринял слова Папаши Тони? Это он главным образом

для меня говорил, не для тебя.

– Не понимаю, – Томми совсем смешался.

– Ты не против быть моим братишкой?

– Переживу как-нибудь.

И Томми снова подумал, что с Марио никогда не знаешь, чем все обернется.

На следующее утро они принялись за работу. Начали с обычных наклонов и

упражнений на растяжку, и Томми поймал свое отражение в одном из больших

зеркал: худой, длинноногий, в слишком большой футболке и шортах. Чувство

неловкости он преодолел давно, а вот относительная скованность неприятно

удивила.

Марио – голый до пояса, в обвисших черных трико, протертых на коленях – делал

высокие махи ногами, держась за станок. Обернувшись, он усмехнулся.

– Через пару дней разработаешься. Не забывай, я всю зиму занимался, вот и

сохранил форму, – он встал на большие пальцы. – Рассказать про самое худшее, что однажды со мной произошло? Мне было что-то около пятнадцати, и я

готовился к показу в балетной школе. Очень гордился собой, потому что умел

делать всю эту чепуху: высокие прыжки, вращения, пируэты… Кстати, ты знал, что танцор учится делать пируэт так же, как гимнаст – абсолютно одинаково? И

такого высокого броска ногой, как у меня, ни у кого не было. И как-то мистер Корт

– наш учитель – смотрел на меня, смотрел да и сказал: «Беда твоя в том, Мэтт, что ты не танцор, а какой-то акробат!» Ты не представляешь, как я рыдал дома, –

Марио рассмеялся. – Самое забавное, что он понятия не имел, насколько был

прав. Он не знал, что Лисс и я из цирковой семьи, просто использовал слово, которое в его среде было оскорбительным.

Томми неловко рассмеялся.

– Когда я был маленьким, папа говорил, что самое худшее, чего можно пожелать

человеку в шоу-бизнесе, это «Пусть все твои дети будут акробатами».

Марио отпустил станок.

– Эй, давай установим сетку. Пусть все удивятся, когда придут.

Работали в молчании. Марио, сосредоточенный, полностью поглощенный делом, каждые несколько минут проверял, как Томми натягивает тросы. Закончив

проверку, он кувыркнулся на пол.

– Интересно, сколько времени? Тебе, наверное, пора в школу, а мне – бриться и

собираться на работу. У меня занятие в пол-одиннадцатого. Вернемся днем. Как

раз все соберутся.

Томми ощутил разочарование: он только сейчас понял, как соскучился по

полетам. Марио, глянув на него, пожал плечами.

– Ну ладно, давай посмотрим, чего мы стоим. Я и сам с осени наверху не был.

Карабкаясь по лестнице, Томми почувствовал, как стены принимают угрожающие

размеры, и встревоженно уставился на трапецию, пытаясь оценить амплитуду ее

движения. Ему вдруг четко представилось, как он врезается головой в одну из

этих слишком близких стен. Держась за лестницу одной рукой, Томми неуверенно

взглянул на потолок. Если сделать слишком высокий и широкий кач, то вполне

можно…

– О чем задумался? – крикнул Марио. – У тебя лестница извивается, как змея!

Томми поспешно сосредоточился, чувствуя позади вес Марио. Добравшись до

мостика, он придержал для парня лестницу. С минуту оба просто стояли на

высоте, Марио что-то насвистывал под нос. Потом он сказал: «Andiamo» – и

знаком велел Томми снять трапецию с высокого крючка. Перехватив ее пару раз, Марио остался недоволен. Хлопнул ладонями по мешочку с канифолью, снова

взялся за перекладину и сорвался в гладкую прямую аккуратную дугу. Таких он