Снаружи, с лестничной клетки, послышался шум. Он все усиливался. Уже можно было разобрать голоса: женский, умоляющий о чем-то, и мужской – осатанело злобный.

– Опять Каретников куролесит? – спросила Таня.

– Он, – вздохнул Багрий. – И когда только это кончится?

В дверь настойчиво застучали. Потом – звонок. Нетерпеливый. Таня метнулась в коридор. Это была жена Каретникова, Саша.

– Разрешите позвонить в милицию, – сказала она взволнованно. – Он за мной гоняется… С ножом…

– Подождите немного, я сейчас, – произнес Багрий и вышел.

Каретников сидел на верхней ступеньке лестничного марша и, что-то бормоча, рассматривал зажатый в кулаке кухонный нож. Андрей Григорьевич присел рядом, обнял за плечи.

– Вы с чего это, Назар Фомич, опять развоевались? А ну-ка отдайте нож.

Каретников перевел на него мутный взгляд.

– Тебе отдам, Андрей Григорьевич, а только раньше скажи, в чем величие человека. Ты умный, вот и скажи, в чем величие человека?

– Не в том, чтоб за женщинами с ножом гоняться.

– Не знаешь, – протянул Каретников. – Не знаешь, отец. Вот Иван Грозный, к примеру…

Он замолк.

– Что Иван Грозный?

– Он сына убил. Понимаешь, сына! И Петр Великий своего сына убил. Вот и выходит, чтобы возвеличиться, надо сына убить.

– Однако и набрались вы сегодня, Назар Фомич. Давайте нож – и пойдем спать.

– А чем велик Бунчужный, знаешь?.. Да подожди, Андрей Григорьевич, отдам я тебе нож. Отдам. Скажи только, чем он, твой закадычный друг Бунчужный, знаменит? Скажешь: знающий инженер. Дельный хозяин, скажешь… Слыхали… А я свое знаю. Хочешь послушать?

– Если нож отдадите.

– Бери, – согласился Каретников. – Только выслушай.

– Так чем же он знаменит все же? – спросил Багрий, принимая нож.

– Убивать может… Сегодня он меня прихлопнул.

– То есть как прихлопнул?

– Выгнал… Меня, корифея электросварки. Небось Ивана Грозного не выгнал бы… И Петра Первого тоже не выгнал бы.

– Пойдемте, я вас домой отведу, – сказал Багрий. – Вам поспать надо.

– Подожди, отец, дай закончить. Я про Петра Первого… Вот он тоже корабельных дел мастер был… Великий. А сталь сваривать не мог. А я могу… Еще как могу. Я, может, за всю жизнь ничему другому не научился, но уж свое дело знаю. Я вольтовую дугу всем телом чувствую, всей душой. Знаешь, отец, какая она – вольтовая дуга? Не знаешь. А она – как песня. И так выходит, вроде эту песню я складываю. Как Гриша Таранец. Сварщик он неплохой, хаять не буду, а только до меня ему как до звезды. А вот когда дело до стихов доходит… Вот его отстрани от сварки, что будет? А ничего не будет. Плевать он хотел на эту сварку. А заборони ему стихи писать… Загнется. Помрет. Так и я – без электросварки. Не могу. Я только и живу, когда у меня вольтовая дуга вспыхнет. Горит она, потрескивает, а расплавленный металл – капелька к капельке. Маленькие они, эти капельки, а сорокатонные секции в одно соединяют. И намертво. И получается из отдельных секций – корабль. Понимаешь – корабль! У каждого сварщика – свой почерк. Лордкипанидзе говорит, что у меня коллико… коллиго… коллигографический…

– Каллиграфический, – помог Багрий.

– Вот, вот, он самый. А теперь твой друг закадычный, Тарас Бунчужный, меня от этой работы начисто отстранил. Что я теперь делать буду, а? Кресты на старушкины могилы варить или оградки фигурные? Конечно, это я смогу. И может, вдвое против прежнего на такой работе зарабатывать стану. А только очень обидно – вместо океанских кораблей кресты на могилки да оградки сваривать.

Он посмотрел на Андрея Григорьевича и произнес, растягивая слова, скандируя:

– Во всем ты виноват, отец… Да, да, ты виноват. Я же знаю, ты ему на фронте жизнь спас. Ему надо бы ногу оттяпать, а ты сохранил. Маху дал… Надо было оттяпнуть. И башку – заодно.

– Пойдемте я вас уложу, Назар Фомич. Вы же обещали!

– Пойдем, – согласился Каретников. Он поднялся и пошел, слегка шатаясь. Уже сидя в постели, сказал прочувствованно: – Я тебя знаешь как уважаю. Мы все тебя тут уважаем. Вот и скажи ты мне: имею ли право я, Назар Каретников, след на земле оставить?

– Конечно, имеешь.

– А он говорит – не имею.

– Кто «он»?

– Тот, мордастенький. Маленький такой, с резиновым жгутом в руках.

– Каким жгутом?

– Обыкновенным, которым на «скорой помощи» кровь останавливают. Ты знаешь, на что он меня, сволочь, подбивал? Он сказал: «Нельзя тебе, Назарка, после себя след на земле оставлять…» Теперь я не буду слушать его. Спать буду.

Багрий помог ему улечься, прикрыл простыней и ушел, расстроенный.

– Ну, кажется, утихомирился, – сказал Андрей Григорьевич, возвратившись к себе.

Саша поблагодарила и ушла, вытирая слезы.

– Ты не боялся, дядя Андрей? – спросила Таня.

– Конечно, боялся: когда человек спьяну за нож хватается, он может его и в дело пустить. Но ведь кто-то должен был пойти.

– Вот и Гриша – тоже обязательно пошел бы, – сказала Таня. – Только у него, наверное, как у тебя не получилось бы: он бы его так обработал…

– Мне тоже очень хотелось наподдать этому пьянчуге, – улыбнулся Багрий. – А только… Ты передай своему рыцарю, что времена героев Сервантеса давно прошли. Конечно, когда видишь, что трое колотят одного, надо идти на помощь. Но даже при этом нельзя терять голову.