– Да ну?
– Протянул Вася и с интересом посмотрел на Маринку.

– Да не, не все, - отмахнулась та.
– Ты про себя не думай. Хоть тоже баб у тебя.

Васька не смутился.

– Только есть похуже, - Маринка со злостью вырвала клок травы.
– Таких сволочей стрелять надо.

Вася ни о чем не спрашивал Марину, он хорошо ее знал: сама расскажет.

– Мишка Поспелов, сволочь, - продолжала она,- сначала к Дашке таскался-таскался, какой там, та гордая больно. Ничего, я не гордая, ко мне ведь стал таскаться. Знаешь, плохо без мужика. Только я видно не угодила чем, не гордая, со мной все можно, и так, и сяк. Избил, гад.
– Маринка задыхалась от злости.
– Нет, чего меня бить? Чем не угодила? Дашка его не один год динамила – ничего. А я - нате, возьмите. Сволочь пьяная.

Вася молчал. О том, что Мишка искал утешения у Маринки, а потом ее же избил, знала вся деревня. Но тут Маринку, что называется, понесло со злобы.

– Да все вы, - она злобно посмотрела покрасневшими глазами на Васю, - Ты тоже вон, не лучше, до чего довел. Жена-то твоя мужика себе нашла уж.
– И замолчала, наблюдая за его реакцией.

Вася продолжал сидеть, не шелохнувшись, как будто и речи о нем не шло. Это только еще больше разозлило Маринку.

– Не, ты глянь!
– Взорвалась она, - Ухом не ведет! Я говорю, женка твоя времени-то тоже не теряет! Я понимаю, ясно дело, что ты со своей Наташкой тешишься, только долга ль та утеха-то? Наташка твоя – раз! – повернулась два раза – ее и следа уж нету! Сиди потом бобылем при живой жене, раз мозог Бог не дал! Чего Наташке, ей детей не нянчить, ясное дело-то, как с полюбовницами-то. Только и Ирка твоя стыдуху устроила.
– Маринка забылась, и как ни в чем не бывало, продолжала собирать сплетни, благо слушатель нашелся.
– Ой, не могу! Нашла мужика, тоже мне! Ладно б там мужик бы был! А то - слышь - Лешка Моргатый! Так что ему теперь есть чего пропивать! А собутыльница из Ирки хорошая вышла, видать корни в ней заговорили. Это… да, Васьк, сына-то своего ты хоть помнишь, маленько-то? Вот. А он-то тебя почти уж и не помнит. Грязненький, тощенький, глазенки торчат. Эх, Васек, стыдуха у тебя кругом. И надо ж было тебе уходить. Жил бы дома, да к Наташке б своей похаживал. Вам ведь, мужикам, все нипочем.

– Слушай! Иди-ка ты отсюда, а то щас кнутом по спине-то перетяну!
– Не выдержал, наконец, Василий.

– Ага!
– вскочила Маринка.
– И, правда, пора мне.

И уже подобрав сумку, она не выдержала: «А что, Васек, правда-то и тебе никак по совести хлестанула? Есть, значит, совестушка-то?»

Василий взял кнут, Маринку тут же, как ветром сдуло. Он несколько минут сидел еще молча, потом поднялся и, хлестанув кнутом, грязно выругался. А затем упал на землю лицом вниз, но только перепуганные хлопком кнута коровы могли видеть, что он рыдает, понося при этом жизнь, себя, Маринку и даже Наталью.

Он знал, конечно, все, что ему говорила Маринка, и до этого. И про Иру, и про сына. И думал о том, что долго Наташка с ним не проживет – сбежит в город. Но ничего поделать с собой не мог. Он боялся ее потерять, боялся даже подумать, как будет жить без нее, и злился на себя за это. И злость начала понемногу выживать из него покой, терпение, жалость, заполняя душу собою. Боль за брошенную семью и злоба сделали то, чего еще не осознавал до конца и сам Василий – он научился ненавидеть…

* * *

Вечером этого же дня, когда Наталья мыла посуду после ужина, Василий сидел за столом и курил. Наташа плавно перемещалась по кухне, громыхала умывальником, позвякивала посудой, и рассказывала при этом Васе какие-то деревенские сплетни. А он смотрел на нее и думал: «Вот она, моя. Много-много лет не ждал даже, не надеялся, теперь – моя, ходит, моет тарелки. И совсем меня не замечает, ей все равно, кто здесь, как всегда, ей все равно. Как Маринка, лишь бы кто был, такая же, как и все. Тогда какого черта я от нее не могу отвязаться? Чего тянет?»

– Слушай, - вдруг перебил он и свои мысли, и Наташину болтовню.
– А жена-то моя спивается.

Сказал – и сам вздрогнул: «Моя жена» - не хотел говорить. А вышло: там – «Моя», а ты-то, Наташка милая – кто?

Наталья тоже почувствовала в этой фразе что-то нехорошее и замерла. Потом подошла и села за стол.

– Ну, - неопределенно протянула она, чувствуя, как бешено заколотилось сердце, и не в силах поднять глаз на Васю.

– Что, «ну»? Надо ж, наверное, сделать что-то, что ж она. И сын ведь там.

Наташа побледнела.

– Андрюха, - Вася произнес имя сына и провел ладонью по столу, как будто смахивая крошки.
– Андрюха там. Ты это понимаешь? Сын.
– Он пристально посмотрел на Наталью.

Наташа вздохнула, но что ответить не знала.

– И все?
– Спросил Вася.
– Я говорю, у меня сын живет со спившейся матерью, а ты только вздохнуть и можешь?