Большую часть ночи на 1 февраля Штрекер провел в штабе своего старого друга полковника Юлиуса Мюллера. Единственная свеча освещала бункер, где несколько человек вспоминали погибших товарищей и рассуждали о грядущем плене. «Никто не жаловался на лишения и не сетовал на судьбу», – записал Штрекер в своем дневнике. Под утро генерал вернулся к себе. На прощание он пожал Мюллеру руку и сказал: «Да пребудет Бог с вами и вашими солдатами». Штрекер хорошо усвоил идею Томаса Карлайла, считавшего Господа Бога «истинным фельдмаршалом», и, несомненно, рассматривал небеса как место идеального военного порядка. «Мы выполним наш долг, господин генерал», – ответил Мюллер.

Штрекер уже дважды отказал своим дивизионным командирам в просьбах о капитуляции, но 2 февраля в четыре часа утра генералы фон Ленски и Латманн вновь попросили разрешения сдаться. Штрекер опять отказал. Тогда Ленски сообщил, что уже отправил к русским одного из своих офицеров для обсуждения условий капитуляции. Штрекеру ничего другого не оставалось, как согласиться. Вместе с Гросскуртом он составил и передал в штаб группы армий «Дон» свою последнюю радиограмму: «11-й армейский корпус в составе шести дивизий выполнил свой долг. Солдаты сражались до последнего патрона. Да здравствует Германия!» Позже Штрекер утверждал, что намеренно не упоминал в радиограмме имени Гитлера, однако текст, переданный в Восточную Пруссию, заканчивался словами: «Да здравствует фюрер!» Видимо, кто-то из штабных офицеров решил, что такая концовка будет принята в «Волчьем логове» более благосклонно.

11-й корпус Штрекера сдался в плен полностью и весьма своевременно. К моменту капитуляции жизнь в солдатах едва теплилась.

Несколько дней спустя Заводской район позволили осмотреть иностранным журналистам. «Каким был рельеф этой местности раньше, никто определить не смог, – записал британский корреспондент. – Мы то взбирались на гору, то спускались в овраг, а кое-где дюжина бомбовых воронок сливалась в один огромный кратер. Заводской двор изрыт траншеями; траншеи проходят даже внутри цехов, а на дне канав лежат окоченевшие трупы немецких и русских солдат. Все вокруг усыпано кирпичной крошкой. Тут и там валяются заполненные снегом солдатские каски, тянется путанка колючей проволоки, проглядывают снарядные гильзы. Трудно себе представить, что в этом аду кто-то мог уцелеть».

Утро второго февраля 1943 года выдалось пасмурным, но солнце и поднявшийся ветер вскоре разогнали туман. Мела пурга. А в 62-й армии в этот день отмечали окончательную капитуляцию немецких войск. Моряки Волжской флотилии и солдаты с левого берега Волги бежали по льду к городу, прихватив с собой банки с консервами и буханки хлеба для местных жителей, которые пять долгих месяцев были заперты в подвалах и погребах. В самом Сталинграде устроили даже импровизированный салют. Солдаты обнимались с выбравшимися на свет горожанами, смеялись и пели песни. В морозном воздухе голоса звучали чуть приглушенно, но, несмотря на всеобщее ликование, город все же казался мертвым и покинутым.

Русские с трудом верили в то, что Сталинградская битва закончилась их победой. Вспоминая погибших товарищей, все тяготы и лишения, солдаты удивлялись, как им самим-то удалось выжить. Во всей сталинградской кампании потери Красной Армии составили один миллион сто тысяч человек, из них пятьсот тысяч убитыми.

Вспоминая трудные дни, Василий Гроссман писал: «Я думаю о той грязной дороге, которая ведет к маленькой деревушке на берегу Волги, о дороге славы и смерти. По ней шли безмолвные колонны. Они шли окутанные августовской пылью, шли при лунном свете сентябрьской ночи, шли сквозь проливной октябрьский дождь и ноябрьский снегопад. Они шли тяжелой поступью – истребители танков, пулеметчики, пехотинцы, – шли в торжественной тишине, слышен был лишь лязг оружия да мерная поступь шагов».

От прежнего Сталинграда мало что осталось. Город превратился в руины. Единственной уцелевшей достопримечательностью был фонтан со статуями танцующих вокруг него детей. А сколько тысяч ребятишек из плоти и крови нашли свой конец под развалинами!

В полдень 2 февраля самолеты Люфтваффе совершили над Сталинградом разведывательный полет, после чего фельдмаршалу Мильху была отправлена радиограмма: «В городе тихо. Признаков боев не обнаружено».

После первого разговора с Паулюсом капитан Дятленко приступил к допросам остальных пленных. Вопреки ожиданиям, вели они себя по-разному. Генерал Шлемер, который в свое время принял от Хубе командование 14-м танковым корпусом, явился на допрос, опираясь на трость. Держался он очень любезно, то и дело отпуская в адрес Гитлера критические замечания, называя его «тупым ефрейтором, не разбирающимся в военном деле», и всем своим видом выражал готовность сотрудничать. Генерал Вальтер Зейдлиц тоже ругал фюрера, но держался гораздо сдержаннее.

Для Сталина девяносто тысяч пленных, среди которых оказалось двадцать два генерала, были важнее трофейных флагов и пушек. Паулюс, все еще пребывающий в состоянии шока, поначалу отказался встретиться с журналистами, специально прибывшими из Москвы, но после того как полковник Якимович заявил ему: «У нас свои правила. Вы должны делать то, что вам говорят», – согласился на пресс-конференцию. Интервью преследовали одну-единственную цель – опровергнуть слухи о самоубийстве фельдмаршала. Паулюсу, собственно, даже не обязательно было отвечать на вопросы корреспондентов, достаточно было того, что они видели его живым.